– Чтоб мужиков с ума сводить? Ты самая настоящая стерва!"

"– Стреляй ее, коль блудница, – возле уха шепнул огнепальный. – Или штыком пырни!

– Да ты не сможешь, Стас! – надменно произнесла отроковица. – Чтобы драться с богом, требуется мужество! А ты еще…

Рассохин нажал спусковой крючок, и ее отбросило выстрелом к валежине, а иначе бы сразу рухнула на землю. Тут же зацепилась раскинутыми руками, обвисла и стала медленно подламываться.

– Сейчас упаду… Поддержи меня!

Он рванулся вперед, и рогатина с хрустом вошла ему в грудь.

– Совсем и не больно! – сказал с радостью.

 – Как под наркозом… А тебе больно?

В это время Женю заслонил широкой спиной Прокошка – подхватил на руки и куда-то понес. А рядом со Стасом крутился Христя.

– Ей тоже не больно, – бормотал. – Мертвым не больно, паря.

– Зачем же я ее убил?..

– За измену, паря, за измену. По нашему уставу с блудницами так и поступают… Айда со мной, Стас.

– Куда?

– Как куда? Тебя же схоронить надобно. Не зверям же бросать на съеденье…

И стал спускать в могилу, без гроба, без домовины и почему-то стоя.

– Ты зачем меня так хоронишь? – спросил Стас.

Христе отчего-то весело было, кривлялся, подмигивал.

– По уставу положено, ногами вперед…

– А где отроковицу схоронят?

– Блудниц у нас в болоте топят…

Огнепальный спустил его в яму и там уложил на спину, руки на груди сложил.

– Ну, паря, спи спокойно! Я пошел.

– Погоди, мне здесь холодно, – слабо воспротивился Рассохин. – Ты бы хоть накрыл меня чем-нибудь.

– Землей закопаю, – откликнулся тот откуда-то сверху. – Согреешься…

И правда, на Рассохина посыпалась мягкая, теплая от солнца и легкая, словно сухой мох, земля. Она падала на тело, на лицо и ничуть не давила; напротив, сквозь нее можно было даже дышать и слышать – где-то на поверхности бесконечно чирикала ласточка.

Под ее пение он и провалился в небытие и ничего больше не видел, не слышал и не ощущал.

Когда же очнулся, то почуял на своей голове горячую руку и, еще не подымая слипшихся от гноя век, узнал ее…

– Женя? – позвал он. – Это ты?

– Вот и очнулся, – проговорила она. – И узнал…

Отроковица сидела возле него, земли почему-то не было, и за ее плечом что-то светилось.

– Мы с тобой на том свете? – спросил Рассохин.

– На том, – отозвалась Женя и сняла руку со лба. – Ты помолчи пока, новопреставленный.

– Прости меня…

– И поделом мне, отрок. Добро, что ты меня убил, а не кто другой. Закрой глаза и спи, покойник.

Он послушно опустил веки и снова будто растворился в темноте. Времени он не ощущал, да и оно было ни к чему, поскольку мрак этот казался вечностью, а вечность не имела ни начала, ни конца.

В следующий раз он пришел в сознание от того, что ему в горло что-то вставляли, раздвинув зубы деревяшкой.