— Поздравляю, дядя, вот ты и стал половозрелым. Скоро начнешь бриться и познаешь все прелести утреннего стояка.

— Не пошел бы ты куда подальше? — без намека на эмоции, предлагает он. И когда Кира пытается высунуться из-за его спины, дядя тут же задвигает ее назад.

Словно она его собственность. Словно за несколько часов они успели поплакаться друг другу в жилетку, простить все обиды и как раз решали, какого цвета будут цветочки на занавесках в кухне.

— Что такое? Я стал свидетелем тошнотворной сцены примирения?

— Прекрати, — говорит Кира и на этот раз отбивает дядину руку, когда он снова пытается загнуть ее в стойло.

 — Не помню, чтобы просила тебя приезжать.

— Не помню, чтобы спрашивал твоего разрешения.

— Но в этой больнице лежит моя мама, я здесь ради нее, и если ты принес новую порцию оскорблений и унижений, то можешь не разворачивать!

Я принес кое-что другое.

Кое-что, что тянет карман, словно гиря, и настолько сильно оттопыривает ткань, что мои намерения кажутся до смешного очевидными.

О чем только думал?

Что она сидит здесь, ждет, когда я приеду, чтобы успокоить ее и сказать, что рядом со мной ей нужно бояться только одного — меня?

Что уж проще: сбросить с себя чужие грабли и просто встать рядом? Но у Киры для поганого Крюгера нет даже этого.

И теперь вся затея с поездкой кажется настолько абсурдной, а подстроенные новости — идиотскими, что хочется взять самого себя за шиворот и встряхнуть, как пыльную ветошь.

Если бы я был хорошим парнем, я бы точно отступил. Сказал пафосную хрень о том, что желаю ей счастья, а потом бы зализал раны, утонул в роботе и похоронил себя в бесконечном потоке доступных женщин.

Но я мудак и мерзавец. Поэтому я смотрю дяде в глаза и с полуулыбкой сообщаю:

— Я трахнул ее. По взаимному согласию. Забрал ее девственность и поставил крестик в своем личном трофейном блокноте. И так как я еще не распробовал, то тебе придется занять очередь, чтобы получить доступ к телу. Приходи… месяца через два. Думаю, мне будет достаточно.

Шипящая тишина, достойная театральной сцены.

Дядя заносит кулак, но в этот раз я не настроен давать себя колотить, поэтому запросто перехватываю его руку и отбрасываю с демонстративным отвращением.

Хочется сломать ему кости, с наслаждением выдрать пальцы из ладоней, потому что ими он трогал то, что принадлежит мне. Но это ведь больница, и мы уже стали объектом пристального внимания."

"— Я тебя ненавижу, Крюгер. — Голос Киры дрожит, как горное эхо.

— На здоровье, Кира, — отвечаю я, очень даже качественно корча безразличие. — Но сейчас ты пойдешь со мной, сядешь в мою машину и будешь вести себя, как хорошая ручная собачонка.

— Назови хоть одну причину…

Я не даю ей закончить.