Я упал, и мне плевать, потому что кассетные снаряды уже выжгли мою душу напалмом, и в дымящейся долине нет места сожалению и рассеканию. Я знаю одно — эта тощая зараза будет моей. Я приготовил золотую клетку, и рано или поздно, канарейка будет в ней щебетать.

— Хочешь, чтобы твоя мама узнала, чем ее пушистая доченька собиралась зарабатывать на жизнь?

Грязный вонючий шантаж.

Но я привык добиваться своего любыми способами.

Кира даже не смотрит на меня. Понятия не имею, о чем она думает, и не уверен, что хочу знать, потому что вряд ли в этой склоненной голове есть хоть пара приятных мыслей для меня.

Правда в том, что сейчас я не могу думать ни о ее симпатии, ни о нашем будущем, которого у нас, скорее всего, нет и не предвидится. Сейчас я просто хочу забрать ее подальше от этого прилизанного принца, убрать от его вонючей тошнотворной заботы, потому что он мог бы владеть Кирой еще тогда, полгода назад.

Если бы захотел. Черт, она даже носила его кольцо! Она примеряла свадебное платье и до брака оставались считанные недели. Он мог получить Киру еще тогда, если бы хотел принять ее такой: порченной, с темным пятном на прошлом.

Но почему-то тогда дядя побоялся испачкать свой белый плащ.

— Я тебе язык вырву, — обещает Рязанов, как будто меня можно остановить такими детскими угрозами.

— У тебя руки слишком коротки, — говорю то, что знаем мы оба.

И речь, конечно же, не о буквальной длине его рук. Он — политик, который слишком перегнул палку, пытаясь быть со всех сторон хорошим и безупречным, а я — владелец огромного куска СМИ, фактически, сраный монополист на рынке, за что меня регулярно дрючат всякие комитеты.

Если я захочу, то раскопаю достаточно, чтобы покрыть белый плащ толстым ровным слоем дерьма. А вот мне он уже ничего не сделает, потому что каждая собака в столице, в стране и даже за ее пределами, знает, что Габриэль Крюгер — мразь и подонок. Еще один плюс поганой репутации — ее просто невозможно испортить.

— Дима, не нужно, — спокойно говорит Кира и, даже не глядя в мою сторону, идет к выходу. Так и держит пальто, перевешенным через руку, словно забыла, что на улице еще очень холодно после захода солнца.

— Я все равно заберу ее, Габриэль, — говорит Рязанов.

— Смени пластинку, дядя, тебя зациклило. Ты заберешь ее не раньше, чем я захочу отдать. А если я еще хоть раз увижу, что ты трешься возле того, что принадлежит мне, можешь распрощаться с мечтой пробраться на самый верх. Я похороню тебя, дядя, сделаю с тобой такое, что даже младенцы будут хотеть в тебя плюнуть.

— Я тебя не боюсь, племянник.

Надо же, а он позволяет себе издевку.

И есть в его словах что-то такое… интонация, с которой он дает мне отпор. Ее раньше не было.