Он никогда не становился у меня на пути, хоть Кира — далеко не первый камень преткновения между нами. Но первая женщина.

— Ты мог жениться на ней, дядя, — напоминаю я, надеясь, что мои слова звучат достаточно немилосердно. — Но ты выбрал репутацию. Или, может, просто испугался, что в твоей жизни появилась женщина, которая отбрасывает на тебя поганую тень? Так вот, Рязанов: не начинай того, что не можешь закончить. Если считаешь, что эта женщина принадлежит тебе — давай, врежь мне. Сделай так, чтобы я валялся в крови, а сам хватай Киру и прямо сейчас веди ее в ЗАГС.

Дима смотрит на меня с ненавистью безногого, которого дразнят яблоком на верхушке дерева.

Он хочет Киру, но он не может ее взять и при этом остаться чистеньким.

Я подвигаюсь к нему и со злой усмешкой говорю:

— В этом, дядя, вся разница между нами: я возьму ее несмотря ни на что, а ты будешь до бесконечности ждать удобный момент и красивый повод.

Наверное, он хочет оставить последнее слово за собой, но хрен ему. Пусть покричит вслед моей заднице — достойное применение любым словам этого чистюли.

Я выхожу на улицу, озираюсь в поисках Киры, но замечаю ее белобрысую голову на заднем сиденье своего «Мерседеса».

Умница, надо же.

Кира даже не дергается, когда я сажусь рядом, хоть мне до чертиков нужны ее эмоции.

Крик, возмущение, порция яда на мои раны. Что-то, что потушит боль внутри, что позволит переключиться с образов обнимающего ее дяди. Просто чудо, что я не оторвал его поганые руки. Никогда в жизни я не был так близок к тому, чтобы изуродовать живое существо без капли сострадания.

Глава тридцать пятая: Габриэль

Я громко и четко говорю водителю:

— Домой, Никита.

Кира продолжает молчать, только руки, которыми теребит кисточку на сумке, выдают ее волнение.

Губы поджаты так плотно, что мое терпение натягивается на невидимых колышках, как гитарная струна. Еще немного — и оно превратится в смертельное оружие, гарроту[10], приспособленную для морального убийства любого, кто подорвется под руку."

"— Я рассказала матери, — говорит Кира, поворачиваясь так, чтобы коситься на меня краешком глаза. Как будто я не достоин большего, а чтобы заслужить королевскую милость, должен разбить лоб, отбивая поклоны у ее ступней. Хрен ей!

— Рассказала матери… о чем?

— О том, что хотела работать в эскорте.

Прости, Крюгер, но она и так все знает. И вряд ли поверит в твою версию, даже если ты сунешь ей под нос пачку отфотошопленных фотографий. Это было тяжело, но, знаешь, после того, как ты разыграл для нее спектакль, я поняла, что больше не позволю тебе пачкать мою жизнь, вскрывая прошлое. Мне нечего стыдится, Крюгер. — Кира все-таки смотрит на меня: прямо в глаза, как будто хочет добить умирающего Супермена криптонитовыми лазерами. — И не о чем жалеть.