Она всегда была на моей стороне, что бы ни случилось.

Уже вечером, когда медсестра заглядывает в палату и говорит, что время для посещений вышло и больной пора отдыхать, я чмокаю маму в щеки и обещаю принести все, что она просила. Все — это ее планшет с кучей дешевых любовных романчиков, которые она поглощает со скоростью звука. В этом она вся: не смотрит отечественное «мыло», обожает Discovery и National geographic, но ни один ее день не обходится без книжки о всепрощающей и преодолевающей любви.

Я сталкиваюсь с Димой снова: он меряет коридор широким шагом и вскидывается, едва меня заметив.

Спешит навстречу, кладет руки на плечи и пытливо заглядывает в лицо.

— Спасибо, что ты всегда с ней рядом, — говорю я, пока он не заговорил первым и не сказал такое, что испортит жизнь нам обоим. Набираю в грудь побольше воздуха, и добавляю: — И спасибо, что не сказал ей… обо всем остальном.

— Кира, мне очень жаль. — Дима вздыхает, мотает головой, словно у него никак не получается сосредоточиться на правильных мыслях. — Я просто очень разозлился, что ты не сказала сразу. Вспылил, не подумал совсем.

Решил, что ты просто еще одна подложенная под меня девочка. Никогда себе не прощу, что так долго заблуждался.

— Это уже не важно. — Стандартный, до скрипа песка на зубах, ответ. Как будто мы не были вместе кучу времени, как будто я не носила его кольцо, как будто не примеряла свадебное платье. Мы словно две рыбки на передержке: сидим в одной банке и ждем, когда же хозяин разнесет нас по разным аквариумам.

— Кира, я люблю тебя. — Дима пытается прижать меня, но я словно задеревенела, и с таким же успехом он мог бы обнимать фонарный столб.

Я не чувствую совсем ничего, ни единого разряда в душе. — Мы ведь можем…

— Дима, пожалуйста, не нужно.

Я не умею рубить с плеча. Не могу взять — и нагрубить человеку, который так много для меня сделал и в итоге ничего и никогда не просил взамен. Я буду вежливой до самого конца, даже если язык отсохнет говорить одно и то же.

— Просто давай попробуем еще раз. Свидание, кино, рестораны, поездки в Париж, — перечисляет он и улыбка надежды превращает его лицо в женскую мечту.

Но не в мою мечту, потому что у моей мечты шрам, как у графа де Пейрака[9] и потому что моя мечта совершенно невыносима и точно не нуждается в том, чтобы скрашивать собой мои сны без сновидений.

Я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы подавить глупую улыбку. Все-таки, не было с ним никакой другой женщины в Праге. И даже если она была, но не попала в камеры — мне все равно. Мне хочется кричать, что это я ходила за ним тенью и это я читала дракону книгу, пока он не уснул, и еще немножко просто лежала рядом, прислушиваясь к его дыханию.