– Опиши мне его руки, – сказал Ольхин. – Ну, как они выглядят.

– Ах, руки… Хорошие руки. Правильные. Я же говорю, что он очень хороший бильярдист. Прирожденный. А для бильярдиста руки – это, можно сказать, самое главное. У Сверчка… или как его кличут теперь Улыбка… руки самые что ни есть бильярдные. Пальцы – длинные, тонкие, нежные. Такими пальцами очень хорошо держать кий… хорошо управлять кием. А умеешь управлять кием – считай, что ты бильярдист. Конечно, тут нужны и другие способности, но руки в таком деле – это главное. Хорошие руки у этого мерзавца. Оттого он и бильярдист хороший…

Ольхин задал еще один неожиданный вопрос:

– А скажи-ка ты мне вот еще что. Как и чем с тобой рассчитывались фашисты?

– Деньгами, – не очень охотно ответил Пахомыч. – Я уже говорил…

– А золотишком? – напористо спросил Ольхин.

– Каким еще золотишком? Не было никакого золотишка!

В голосе Пахомыча прозвучали нотки неуверенности и даже испуга, и Ольхин тотчас же их уловил.

– Ну, Биток! – с ироничной усмешкой произнес Ольхин. – Ты уж не останавливайся на полпути. Взялся каяться, так кайся до конца. Жизнь дороже какого-там золотишка.

– Было и золотишко! – махнул рукой Пахомыч. – Один-два раза. Так, всякая мелочовка. А только сейчас его при мне нет! Уж вы поверьте! Давно я его обменял на харчишки да на курево. За немецкие-то деньги никто не хотел продавать ни харчей, ни табаку. Не верил народ немецким деньгам.

– А скажи-ка, с Никитой немцы могли рассчитываться золотом? – спросил Ольхин."

"– Мне-то откуда знать? – пожал плечами Пахомыч. – Но мыслю так. Коль изредка рассчитывались золотом со мной, то, может статься, и с этим паскудником тоже. Почему бы и нет?

– Что ж, покамест все, – подвел итог разговора Ольхин. – И ступай-ка ты, гестаповский агент Биток, обратно в камеру. И начинай размышлять о своей поганой жизни. Самая пора. А заодно припоминай, что ты мне не рассказал по своей забывчивости или своей фашистской подлости. А припомнишь – сразу зови меня. Ольхин моя фамилия. Побеседуем дополнительно.

– Гражданин начальник, но я могу надеяться? – упавшим голосом спросил Пахомыч.

– А что еще тебе остается делать? – пожал плечами капитан. – Надейся… Тем более что впереди – целое следствие, на котором ты должен в подробностях рассказать, кого и когда ты продал фашистам за их поганые деньги и такое же поганое золото. Ты уж постарайся припомнить все до самых малых подробностей, а то ведь не поможет никакая надежда.

– Да, – угнетенным тоном произнес Пахомыч. – Конечно…

Вошел конвой, и Пахомыча повели к выходу. У самых дверей он вдруг остановился и посмотрел на Ольхина.

– А Никитку вы все равно поймайте! – сказал он.