Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Плач скрипок и пение духовых проникали ей в душу, она растворилась в музыке, слилась с ней в единое целое… И вдруг все кончилось. Оркестр умолк, Маркус сделал шаг назад и поклонился, а она присела в реверансе, чувствуя себя одинокой и покинутой.

– Гонория? – тихо повторил Маркус.

Он выглядел немного взволнованным. Но его волнение явно не относилось к категории «о-боже-как-она-прекрасна-чем-мне-заслужить-ее-любовь». Зато сильно напоминало «Господи-уж-не-заболела-ли-она».

Он не был похож на влюбленного мужчину. Он походил на мужчину, обеспокоенного тем, что рядом с ним находится некто, вероятно, страдающий заболеванием желудка.

Они только что вместе танцевали. Он преобразил ее, в его объятиях она – всю жизнь безбожно фальшивившая и не попадавшая в такт – совершенно переродилась. Она чувствовала себя точно как на небесах, а он ничего подобного не испытывал. Это просто убивало ее.

Такого не может быть. Она едва держится на ногах, а он похож на…

На самого себя."

"Он по-прежнему воспринимал ее как обузу. Возможно, не слишком тяжкую, но все же – обузу. И конечно, с нетерпением ждал возвращения Дэниела, чтобы тотчас покинуть Лондон и спокойно жить в Фензморе, позабыв о ней.

Маркус хотел освободиться от нее.

– Гонория?

Она услышала, что он вновь произнес ее имя, кое-как преодолела полуобморочное состояние и резко спросила:

– Маркус, почему ты здесь?

Он на мгновение замер, посмотрев на нее так, словно она у него на глазах обзавелась второй головой.

Потом немного сердито ответил:

– Меня сюда пригласили.

– Нет. – У нее болела голова, ей хотелось потереть глаза, но больше всего хотелось заплакать. – Не здесь на балу, а здесь в Лондоне?

Он подозрительно прищурился:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты ненавидишь Лондон.

Он поправил шейный платок.

– Ну, не то чтобы ненавижу…

– Ты ненавидишь светские сезоны, – перебила она. – Ты сам говорил мне об этом.

Он хотел что-то сказать, но остановился на полуслове. И тут Гонория вспомнила – он совершенно не умеет лгать. Никогда не умел. Давным-давно, в детстве, Маркус и Дэниел обрушили огромную люстру в Уиппл-Хилле. Гонория по сей день не могла понять, как им это удалось. Когда леди Уинстед потребовала, чтобы они сознались, Дэниел беззастенчиво лгал ей в лицо, с самым невинным видом и чрезвычайно убедительно.

А Маркус стоял рядом и теребил рубашку, словно ворот натирал ему шею.

В точности как сейчас.

– У меня здесь… дела, – вымолвил он наконец.

Дела.

– Понятно, – с трудом выдавила Гонория.

– Гонория, ты хорошо себя чувствуешь?

– Превосходно, – рявкнула она, презирая собственную несдержанность.

В конце концов, он не виноват в том, что Дэниел возложил на него заботы о сестре. Он вынужден был согласиться.