Обойдя забор, она спустилась к реке, тоскливо смотря на откос дамбы на другом берегу, с которого папа всегда ловил рыбу. За дамбой начинался заливной луг, щедро усыпанный нежными незабудками. Они у нее тоже ассоциировались с детством, как и стрекозы, которых она любила ловить на лугу сачком, сделанным дедом из длинной палки, проволоки и марли.

От края забора в реку уходила натянутая сетка-рабица, и у самой кромки воды Ганна увидела большую дырку, в которую, если очень постараться, можно было пролезть. Вообще-то она не была склонна к хулиганским действиям и при иных обстоятельствах никогда не полезла бы на режимный объект, огражденный колючей проволокой, но зов детских воспоминаний оказался сильнее разумной осторожности.

Ганна примерилась, изогнулась, опустилась на одно колено и через секунду уже отряхивалась по другую сторону забора.

«Если меня арестуют, то я позвоню Илье, и он меня спасет», — решила она, отгоняя страх, и, хотя в подобном заключении не было никакой логики, успокоилась и решительно зашагала к плотине.

Через минуту Ганна уже стояла, счастливо зажмурившись и подставив лицо брызгам.

Под ее ногами с ревом падала вода, вызывая ужас и восторг одновременно. Пусть ненадолго, но Ганне все-таки удалось ощутить себя маленькой девочкой.

— Ты как здесь очутилась? — Очарование рассеялось, разбилось вдребезги, в него вторгся дребезжащий старческий голос и, открыв глаза, Ганна обнаружила спешащего к ней сухонького, чуть прихрамывающего старичка. В его облике было что-то знакомое, но основательно забытое. — Ишь ты, проникла без спросу и стоит. Вот я щас милицию вызову.

Сдам тебя. Вдруг ты вредитель какой."

"— Вы простите, пожалуйста, — умоляюще сказала Ганна. — Я не вредитель. Я просто в детстве здесь бывала. Мне было очень нужно на плотине постоять. Вы простите. Я понимаю, что это глупо и что я не должна была… Пожалуйста, не вызывайте милицию. Я сейчас уйду.

— Постой-постой… — Старичок вдруг прищурился, переступил со здоровой ноги на больную и обратно, и в этом нетерпеливом топтании Ганна неожиданно его узнала. — Ты не Василя ли Друбича внучка? Ганна?

— Я, Владимир Петрович, — она чудом сдержала рвущуюся с ее губ кличку Вольдемар.

— Узнала, — с удовлетворением отметил бывший бабушкин сосед, вечно нетрезвый сын мадам Щукиной, дядька Вальки Ванюшкина. — Так ведь и я тебя признал. Ты на деда сильно похожа. Одно лицо, а мы дверь в дверь не один десяток лет прожили. Ругались, конечно, не без этого. Мамаша моя сильно скандальная была, конечно. Да и дед твой — кремень, а не человек. Помню, как меня чуть не побил, когда я по пьяни к тебе приставать надумал.