Она никак не думала, что за двадцать с лишним лет, которые она не была в Лепеле, городок ее детства так неузнаваемо изменится.

Дом бабушки и деда она попросту не узнала. Проскочила мимо и лишь, дойдя до конца улицы, поняла, что пропустила его, и повернула обратно. Теперь она внимательно смотрела на таблички на домах и, увидев нужную цифру, остановилась в глубоком недоумении. Деревянный дом, всегда заросший диким виноградом, в листве которого она прятала панамку, заботливо одеваемую бабушкой, но вызывающую насмешки друзей, теперь оказался обит пластиковой вагонкой и стоял открытым всем ветрам и чужим взглядам, словно голый.

Калитки в общий двор больше не было, как не было и самого двора. Размежевав на два отдельных участка, его разделили глухим забором и разделили надвое. У бабушкиного дома вход теперь находился не со стороны бывшего двора, а со стороны огорода. В месте, где бабушка с дедом сажали картошку, теперь красовалось крылечко с подмигивающим гномиком, будто усмехавшимся через щель в заборе над Ганниным недоумением.

Двор, огород и дом изменились до неузнаваемости. Из детства осталась лишь яблоня, посаженная дедом в год Ганниного рождения.

Сейчас она цвела, словно назло прошедшим годам, благоухала ароматом, напоминая, какие вкусные яблоки каждый год снимал с нее дед, сушил в печке и на открытом воздухе, меняя под ними газеты.

Яблоки даже после сушки сохраняли не только вкус, но и запах. Посылка, присланная осенью или зимой специально для маленькой Ганны, обожавшей сушеные яблоки, пахла на всю квартиру, даже заколоченная. А когда папа аккуратно вскрывал крышку, щетинившуюся тонкими гнутыми гвоздиками, то от яблочного аромата и вовсе захватывало дух.

Этот запах для Ганны был вкуснее любого другого.

Бабушка с дедом переехали, и сушеных яблок не стало. Ганна пробовала покупать их в магазине, дорогие импортные, дешевые, грязные, из отечественного набора сухофруктов, мягкие, липнущие к небу и безвкусные, или твердые, скрипящие на зубах застрявшим, не вымываемым в семи водах песком. Но это было не то. Не о том. Не из ее лепельского детства."

"Ганна сквозь забор и пелену слез смотрела на свою яблоню, ставшую чужой. Где-то там, за забором, были ее кусты крыжовника, ягоды с которого она объедала еще зелеными и твердыми, не в силах дождаться, пока они поспеют.

Ее смородина — красная, белая и черная, которую она ела прямо с кустов, и сладко-кислый сок тек по ее подбородку и пальцам — красный, белый, черный…

Она заставила себя отойти от чужого забора и перейти на другую сторону улицы, где в ее детстве росла огромная, уходящая в небо береза, раскидывающая сережки вокруг. Ее не было, вырубили. Дом мадам Щукиной снесли совсем. На его месте серел квадрат земли.