Тогда ей даже в голову не приходило, что она умеет сочинять романы. Герои жили в ее голове, и она частенько что-то сочиняла, когда занималась монотонной работой: собирала малину, перебирала гречку или мыла пол. Но не более того.

Ганну поразило, что и в издательстве, и позже, в ресторане, где они сначала обедали, а потом ужинали, он всем представлял ее как свою женщину. Несмотря на наличие жены, он не скрывал, что у них с Ганной роман, что он ею увлечен. Он не просто гордился ею, как ценным приобретением, он хвастался, выставлял ее напоказ. Это было и смешно, и странно, и приятно одновременно."

"Она совсем забыла, что приехала в Москву в командировку, и вспомнила лишь на следующее утро, после второй, такой же необыкновенной, волшебной, безумной ночи, как и первая, когда ей начали звонить с работы и спрашивать, не случилось ли что.

Ей все-таки пришлось оторваться от своего нового увлечения и заняться делами. К счастью, вечером Илья улетел в Гамбург и вернулся лишь через три дня, так что Ганне удалось собрать себя в кучу и вспомнить о должностных обязанностях. К концу командировки она успела сделать все, что запланировала, и с удовольствием вспоминая, что Галицкий прилетит из своего Гамбурга вечером, вдруг, неожиданно для самой себя поехала встречать его в аэропорт. Вот там, стоя перед металлическим заграждением, за которым открывался вид на зеленый коридор, она увидела Илью, широко шагающего навстречу, и поняла, что пропала.

Потом была третья ночь, и третье утро, с обязательным завтраком. Все последующие годы Ганна помнила вкус кусочков ананаса, которые он клал ей в рот. Сладкий сок щипал язык и губы, стекал по подбородку, Галицкий собирал его губами, и вкус его кожи смешивался с ананасовым, вызывая томную негу внизу живота. Никогда ни одного мужчину она не хотела так сильно, как этого.

Он встал из-за стола, легко, как пушинку поднял Ганну на руки и отнес на кровать, деловито вернулся к столу, чтобы немного поколдовать над мякотью ананаса, снова подошел к кровати, разложил прохладные ананасовые дольки Ганне на живот, удобно расположился на ней, опершись на вытянутые руки, и стал собирать свой желанный ананасовый урожай, целуя, дразня, заставляя ее дугой выгибаться навстречу его губам.

Ганна будто смотрела на себя, лежащую на кровати, откуда-то со стороны, и понимала, что полностью утратила контроль над собой, своим телом, своими чувствами. Она никогда до этого не теряла самообладания, и это полное подчинение чужому человеку, женатому человеку — напоминала она себе, — вдруг испугало ее. Он был еще с ней, в ней, но она уже точно знала, что им не суждено быть вместе.

«Я могу властвовать над своими чувствами, — думала она, растворяясь в накрывающей ее истоме. — Я смогу победить свое влечение к нему.