Из него из самого мог получиться прекрасный писатель, гораздо лучший, чем Ганна Друбич, но он предпочитал шлифовать чужие таланты, а не извлекать из недр свой.

Интересно, как у него дела? Мысли об Илье пришли внезапно и больше не отпускали, вытеснив из сознания и поход в «Лiтару», и встречу с отчего-то неприятным Андрыяном Карповичем, и болтушку Аксану, и оставшийся позади красный кирпичный домик.

— Я имею полное право ему позвонить, — вслух сказала Ганна и обернулась, не слышит ли ее кто, не сочтет ли сумасшедшей, разговаривающей с самой собой, но тенистая старая улочка была пустынна.

 — У него мой ребенок. Я могу позвонить, чтобы узнать, как Вовка.

Ганна созванивалась с сыном раз по пять на дню. Она знала про то, что они не уехали в Питер, а остались в Москве, что Эсфирь Григорьевна устроила внуку хорошую культурную программу, а Галицкий пропадает на работе и приезжает только вечером, злой и уставший. И про пропажу какого-то жутко ценного портсигара Вовка рассказывал тоже. Ее внимание зацепилось за слово «Фаберже», только сыну она не поверила. При всех доходах Галицкого настоящего Фаберже у него быть не могло, так что впечатлительный Вовка точно что-то перепутал.

Из его рассказа она уловила, что у Галицкого еще какие-то неприятности, кроме убийства, про которое сын, конечно, не знал. Что ж, в этом был весь Илья — нанизывать неприятности, как рябину на длинную нитку, он умел виртуозно. Помочь ему Ганна не могла, да он и не позволил. Уже десять лет он не допускал ее в свою жизнь. Точнее, он не допускал ее в свою жизнь никогда, с самого начала, ей только понадобилось время, чтобы это понять. А как только она поняла, то от него ушла.

Окончательно и бесповоротно. За десять лет, прошедшие с того момента, не было ни дня, чтобы она не пожалела о своем решении.

То, что она не просто увлечена Ильей Галицким, а влюблена в него глубоко, тяжело, бесповоротно, стало понятно Ганне примерно после третьего их свидания. Да, после той первой гостиничной ночи, когда она узнала, что Галицкий женат, она не убежала от него стремглав, не выгнала прочь, велев забыть. Ее жизненное кредо — не встречаться с женатыми мужчинами — куда-то подевалось под напором, точнее, просто шквалом эмоций.

Галицкий покормил ее завтраком с ложечки. Она сказала, что хочет яйцо «в мешочек», и он аккуратно подцеплял чайной ложкой яркую желтизну, чуть солил и отправлял ей в рот, другой рукой протягивая то кусочек жареного тоста, то незнакомый ею до этого сыр с плесенью, погруженный почему-то в мед, то ломтик странного фрукта (или все-таки овоща) под названием авокадо.

Потом он отвез ее в издательство, и Ганна впервые переступила порог «Ирбиса», не ведая, что когда-то сможет иметь к нему отношение как автор.