— Все в порядке? — спрашиваю я, когда Вика, наконец, откладывает документы на край стола. — Замечания? Уточнения? Правки?

— Я бы хотела добавить еще один пункт в параграф четыре."

"Удивленно приподнимаю бровь. В самом деле? Или это такой прикол?

— Пункты о цвете помады или фасоне моих рубашек я категорически…

— Да плевать мне на твои рубашки, Лекс, — довольно лихо перебивает она. — Я хочу пункт с запретом называть меня «солнцем», «Викулей» и «Викусей». С обязательным наложением финансовых штрафов в случае его нарушения.

Физически чувствую, как кости моего черепа растягиваются, словно резиновые, потому что к такому заявлению жизнь меня точно не готовила.

Если бы у меня в руках была награда «Самой оборзевшей тёлке года», то я, не задумываясь, прямо сейчас вручил бы ее Вике.

— Мы ведь деловые партнеры, — воспользовавшись моим замешательством, она прет дальше, — поэтому считаю совершенно справедливым использовать в нашем общении исключительно деловые формулировки. Я же не называю тебя «зайкой» и «котиком», а тем более — Лексиком.

Она так морщит нос, как будто жизнь вынудила ее матерится в театре.

— Ты не называла меня так даже когда мы были вместе, Вик.

— Потому что терпеть не могу эти телячьи нежности.

— Так вот ты о чем! — Хмыкаю. — Вик, «солнцем» я называю исключительно тех тёлок, которых использую для одноразового удовлетворения своих потребностей. Для нормальных порядочных женщин у меня есть масса более приятных синонимов.

— Вот и отлично, значит, с добавлением этого пункта не будет никаких проблем, — непрошибаемо и во весь рот улыбается она. — Мы же не собираемся иметь друг с другом вне-деловые отношения.

У нее охуенная улыбка.

На мгновение я концентрируюсь на ямочках на ее щеках, на маленьком, едва заметном под тональным кремом, шраме на щеке. Помню, как сидел в старом доме ее бабушки, смотрел старые Викины фото, а Тома (так звали ее бабулю) рассказывала, как однажды Вика хотела доказать подружкам, что она смелая и сильная, и полезла на самую высокую яблоню, откуда свалилась прямо на забор и поцарапала щеку гвоздем. От потери глаза и столбняка ее спасло только чудо.

Помню, как в тот день, когда умерла ее бабушка, Вика целый день просидела в комнате, уставившись в стену перед собой. И как каждое воскресенье навещала ее могилу со свежими цветами, виноградным соком и ватрушками, которые пекла собственными руками. Кроме этих ватрушек она больше ничего и готовить-то не умела.

Какого хрена я все это до сих пор помню?

Нужно срочно переключиться, пока меня не утянуло в этот несуществующий образ, которым Вика однажды уже взяла меня за жабры.

— Вик, а почему ты не пришла ко мне в больницу? — Я прищуриваюсь, чтобы не дать ей ни единого шанса спрятать лицо за маской «бедной-несчастной».