Пока помылась, пока подсушила волосы, пока кремом намазалась, так устала, что засомневалась, стоит ли надевать белье, которое я с собой предусмотрительно захватила. Предполагалось ведь, что я в нем мужа буду соблазнять. Но какой уж тут соблазн, когда я никакая?

В итоге все же заставила себя надеть вызывающе-красный комплект. То, что он именно к красному тяготеет, я узнала году на третьем совместной жизни. Я до этого ничего подобного не покупала, а тут попались по акции трусики. Единственный размер, да еще и по такой скидке. В общем, он когда меня в них увидел… его цыганские корни взыграли. Красный! Никогда бы не подумала. В прямом смысле как тряпка на быка.

Зашла в спальню, а там никого. Прилегла, думая, что дождусь вот так. Но усталость взяла свое, и я провалилась в сон. Разбудил щелчок, с которым опустилась ручка двери. Иван зашел, не включая свет. И почему-то это меня будто назад отбросило: темнота, тяжелые шаги того, кого в своей спальне мне принимать не полагалось. Стыд и срам. Позорище… Он, как тогда, сел на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся. Мое сердце ухнуло вниз и заколотилось как бешеное."

"Сухая мозолистая ладонь накрыла попку. Опираясь на локоть, он склонился к моей шее, поцеловал, откинул волосы в сторону (я по его просьбе отрастила длинные), сжал в зубах мочку уха. Я задрожала. Он довольно вздохнул. Сместил ладонь, обхватил мое горло и потянул, касаясь губами губ. И от него, как тогда, совсем немного несло алкоголем. Со временем Иван стал позволять себе изредка рюмку коньяка… И я хмелела от его губ. Хотелось сказать: «Включи свет, полюбуйся, как я для тебя приоделась». Но! Сохранить ощущение запретности происходящего сейчас казалось важнее. Это заводило гораздо больше… И его. И меня. Я была просто мокрой. Значит, нужно было молчать. Чтобы его не спугнуть. Делать что скажет. Гнуться, как он пожелает. И целовать… целовать…

Трусики в сторону. Задницу кверху. Толчок в тишине. Всхлип в подушку. Никто не должен узнать, что происходит под покровом ночи. Молча рывок навстречу. Еще. Еще… До сладостного жаркого спазма, который стискивает его так, что он не сдерживает рвущихся с языка матов. Раскаленная лава его разрядки… Дыхание. Жаркое. Сбившееся. И счастье бескрайнее. Потому что он не уйдет… Больше нет.

Щелчок выключателя. Свет ночника. Взгляд, прожегший меня до костей, когда Покровский, наконец, разглядел, в чем я его встречала.

– Чего сразу свет не включила?

– Ты знаешь.

До сих пор немного стыдно… И от этого сладко. Мы теперь можем все и при свете дня, но в темноте все намного острее, в темноте нам по-прежнему нельзя… Сладкая игра. Наша любимая.

– Да, знаю, – прошептал Иван, заново лаская там, где все еще было до предела болезненно.

– С днем рождения, Иван Сергеевич. С юбилеем… – шалю я.