Но бросок Гошки послужил сигналом для остальной толпы. В стражников и стоящих на крыльце людей полетели камни, комья земли, обломки сучьев.

Толпа уже не ревела, а утробно и грозно рычала, надвигаясь на контору.

— Бей их! Дави кровопивцев! Б-е-ей! Д-а-а-ви-и!

Один из стражников схватился за голову и повалился на землю, а трое других вскинули карабины и выстрелили в воздух. Но даже пули уже не могли остановить озверевшую толпу. Она жаждала крови. Казалось, еще секунда — и самосуда не миновать. Дикие, лохматые, в немыслимой рванине, с перекошенными от долгого пьянства физиономиями и раззявленными в яростном крике ртами, обезумевшие от сознания собственной силы, старатели ринулись к конторе.

Стражников смяли, вырвали винтовки, и в этот момент с двух сторон вылетела из тайги с лихим посвистом казачья конница. Засвистели нагайки, взвились на дыбы кони, и, моментально протрезвев, старательская вольница в несколько минут разбежалась от греха подальше по своим делянам.

В руках казаков осталось лишь несколько человек: горластый Гошка, угрюмый старик в линялой рубахе — староста артели — да двое молодых старателей, не успевших вовремя избавиться от винтовок, отобранных у стражников.

Старосту подвели к Михаилу, остальных, заломив им руки за спину и ухватив за буйные чубы, увели на допрос к уряднику.

— Ну что, Зосима, скажешь? — Михаил смерил старателя негодующим взглядом. — Забыл, на чьих делянах золотишко промышляешь?

Старик молчал, вперив угрюмый взгляд в землю.

— Кровь решили мне пустить? — почти ласково справился Михаил, и лишь нервное постукивание трости по голенищу сапога выдавало, что он в ярости. — Кишки на просушку вывесить вздумали за то, что я вам, сволочам, не даю под камнями сдохнуть? Быстрого фарта захотелось? Так помахай кайлушечкой от зари До зари, и не со срамными девками то рыжье пропивай, и не в «банчок» просе… а в тулун складывай! Тогда тебе эта шахта на хрен не понадобится! — И уже тише, с горечью добавил:

— Эх, Зосима, Зосима, сучья твоя душонка! Разве мы с тобой вместе в болотах не гнили, в одном балагане не спали, мошкой не захлебывались?

Ты ж мне последнюю корку хлеба отдавал, а кто тебя пять верст на себе тащил, когда в шурфе нас придавило? А теперь что ж? Запамятовал? — Он соскочил с крыльца и, ухватив старателя за длинную бороду, притянул к себе:

— Ты ведь не меня продал, ты свою душу продал!

— Михаил Корнеич, — залопотал старик, пытаясь оторвать руку Михаила от своей бороды.