Та счастливо смеётся и цепляется-цепляется за него руками, стараясь обнять покрепче, прижаться теснее.

— Папа. Папа! — произносит с каким-то придыханием.

Я же прикусываю кулак, чтобы не разреветься. Внутри горит и жжет от переживаний за собственное дитя. Ни разу не видела, чтобы Амина с такой радостью реагировала на кого-то.

— Сокровище моё, — глухо выдыхает в кудрявую макушку Давид.

Слышу, как проседает его голос, как душат и плющат его эмоции, вижу, как в карих глазах вместе со слезами закручивается буря.

Отец и дочь обнимаются, что-то шепча друг другу, совсем ненадолго забывая обо мне.

Испытываю ли я ревность?

Не могу подобрать однозначного ответа. Скорее всего, нет, или, может быть, самую каплю. Для меня более важно состояние ребенка и его покой. Его счастье.

Но вместе со всем я четко понимаю, как в этот миг меняется наш с дочерью мир, ломается привычный уклад, создавая нечто совершенно новое и неизведанное.

Даю двум близким людям побыть немного вдвоем и ухожу на кухню. Думаю, Давид не откажется от чашки кофе, когда немного придет в себя. Я так уж точно себе заварю.

Готовлю любимый напиток и забираюсь с ногами на подоконник.

Куда там мы торопились сегодня идти? В поликлинику?

Ничего, успеем. Целый день впереди.

А еще надо бы в магазин заехать, прикупить продуктов к ужину.

Гоняю по кругу всякие глупости, стараясь разгрузить голову от переживаний, и пялюсь в окно, совсем не замечая, что за ним происходит.

— Юля."

"Давид возникает рядом совершенно бесшумно, заставляя вздрогнуть. Ловит мою руку, которая вдруг норовит выпустить чашку из ослабевшего захвата. Убирает посуду куда-то себе за спину. Сам же нависает, прожигая меня взглядом.

Нет, ничего устрашающего от него не исходит. Напротив. Нечто другое.

Будоражащее. Почти неуловимое, но безмерно чувственное.

Дыхание обрывается, грудь опаляет жаром. Безотрывно смотрю в карие глаза, которые с каждой секундой становятся темнее и темнее. И тону в их глубине. Или, наоборот, сгораю в огне, что разгорается в зрачках все ярче, готовясь испепелить меня дотла.

— Давид, а Амина? — выговариваю непослушными губами, не имея сил отвернуться и разорвать чувственную нить, что связывает нас все сильнее.

— У себя в комнате. Рисует мне свой портрет. Ведь у меня совсем нет ее фотографий.

— Она в порядке?

— Мне кажется… Нет, я уверен, что из нас троих она оказалась самой стойкой к таким новостям. Когда ты ей сказала?

— Да вот… — качаю головой, стараясь вспомнить точное время, и понимаю тщетность этого занятия. Я даже не знаю, сколько уже сейчас натикало. — Когда завтракали.

— Ты сама в порядке? — Давид несколько раз касается моей щеки, ласково поглаживая скулу. — Бледная с утра.

— Наверное, а ты?

— Я счастлив, Юль.