Мама с папой ушли на кухню и громко решали, что со мной делать.

— Как хочешь, Аня, а я терпеть ее выходки больше не намерен. И ведь это не в первый раз! С сегодняшнего дня я сам займусь ее воспитанием.

— Леша! Ну, как ты не понимаешь?! Девочка испугана. Это уже достаточное наказание. И моя мама говорит…

— Что говорит твоя мама мне хорошо известно, — перебил отец. — Твоя мама строит из себя аристократку. Барыня на вате — вот она кто. И девчонку нам портит. А хорошая порка еще никому не вредила.

— Так можно! И нужно!

Я сидела в большой комнате. За столом. Перед стаканом горячего сладкого чая. Но чай не пила, обреченно ждала своей участи. Понимала, что виновата. И готова была нести наказание. Чувство вины мучило гораздо больше, чем папин гнев.

Отец вошел в комнату. Внимательно посмотрел на меня. Подошел к шкафу. С минуту постоял перед ним, раздумывая о чем-то. Потом не торопясь достал из шкафа ремень. Широкий солдатский ремень с большой блестящей пряжкой. На пряжке была выбита звезда. Раньше я любила играть с этим ремнем. Теперь смотрела на него с ужасом. Блестящая пряжка завораживала, притягивала взгляд. А, может, я просто боялась смотреть на папу? Пересилила себя и взглянула.

Отец казался спокойным. Наверное, поэтому мне стало не по себе. Он всегда был строг и суров, но постоянно уступал маме. И меня еще никогда не пороли. А теперь все изменилось. Почему? Ладони у меня вспотели, противные мурашки, которые по неизвестным причинам назывались гусиной кожей, побежали по рукам, по шее, в груди похолодело. Отец сделал ко мне шаг, другой…

— Папочка! — кричала я, вырываясь. — Я больше не буду! Не бей меня, папочка!

Он не останавливался. Хлестал и хлестал. Сначала размеренно, неторопливо. Но, чем больше я плакала, кричала и вырывалась, тем быстрее ходил ремень в его руке, со свистом разрезая воздух. Отец порол от души. Не знаю отчего, но мне казалось, что это не наказание, а нечто гораздо более страшное. Кожа на мягком месте у меня давно горела огнем. Звезда на пряжке приводила в содрогание.

— Папочка! — визжала я срывающимся голосом.

Похоже, мама плакала на кухне. Но не вмешивалась. Даже ни разу не заглянула в комнату, не заступилась. И мне казалось: она меня бросила, она меня больше не любит. И папа меня не любит. Я им теперь не нужна. Я такая плохая, что меня только и нужно пороть, лучшего не заслуживаю. Так чего рваться и визжать?

Отец заметил внезапное отсутствие криков и слез. Рассвирепел. Хлестал ремнем уже с ожесточением. Наверное, эта порка никогда не закончится. И никто за меня не заступится, потому что и заступиться-то некому. А если самой? Что-то вдруг шевельнулось в душе. Неизвестно откуда возникла и стала расти отчаянная смелость. Я и сама не поняла происходящее.