Если выберешься… Все еще хочешь? – За серыми бельмами – сине-зеленая радужка, такая же яркая, как у Алены, и лицо уже не старушечье, а молодое, почти Аленино. – Внучка она моя. Думаешь, я ей зла желаю, молодой?

– Меня Матвеем зовут!

Кровь с его ладони на ее запястье, сначала каплями, потом струйкой. А вместе с кровью силы, и в голове – муть. Все, как она сказала. Не обманула на сей раз…

А неба уже не видно, ни неба, ни облаков. Все затянуто сизым маревом, не то дымом, не то туманом. Да какая разница, когда жизни почти нет, а сил не хватает даже на то, чтобы поднять руку?..

– …Все, пора! Вставай, Матвей, уходи.

Уходить… Самому уходить и Алену уносить, может, живую, а может, мертвую…

Земля под ногами раскачивается, в обрывках бордового тумана плавает растерянное лицо Ставра.

– Спасибо тебе, братишка.

– Не за что. – Лучше бы не говорил, берег силы.

– Пора мне, братишка. И тебе пора. Ну, ни пуха ни пера!

– К черту… – Слова пудовыми камнями падают к ногам, виснут на щиколотках неподъемными гирями. Вдохнуть, выдохнуть, обхватить Алену так, чтобы не уронить. Все, он готов. Кажется…

– Провожатый тебе. – Ворон не садится на плечо, кружит над головой, словно понимает, что двоих Матвею не дотащить. – И соль. – На раскрытую ладонь, прямо в рану сыпется горсть соли. Боли почти нет, только отголоски. – Много не дам, прости.

– Спасибо. – Губы запеклись, а слова теперь больше похожи не на булыжники, а на легкие перышки. – Ну, мы пойдем?

– Идите. – Прощальное касание, сначала Алениной, потом его щеки, тихий, не старушечий, а девичий всхлип. – Береги ее, Матвей.

– Я постараюсь, бабушка…