Она смотрела ему в лицо, и ему до смерти хотелось, чтобы она его немедленно разубедила, закричала, что только его она и любит, что он один ей нужен – все в духе того урода с цветком.

Она пожала совершенными плечами.

У нее были совершенные плечи и изумительная грудь, маленькая, крепкая, вызывающая. Ее грудь находилась сейчас прямо у него перед носом.

Он отвел глаза, как вор, укравший хлебные карточки у инвалида.

– Я, – сказала Аллочка, глядя ему в глаза. – Тебя. Люблю. И я буду любить тебя всегда. И когда тебе станет девяносто лет, и ты будешь глухой брюзга, а я все еще буду молодой восьмидесятилетней красоткой, я все равно буду тебя любить. Неужели это не очевидно, Гриша?

Он быстро отвернулся, будто собрался посмотреть на часы – ужасно, если она заметит его слезы, – и сказал тяжело:

– Нет. Не очевидно. Но ты можешь попробовать меня убедить.

Ты можешь попробовать меня убедить – так говорил главный редактор Григорий Алексеевич Батурин, Аллочкин начальник.

Она засмеялась, стянула покрывало, невесть как оказавшееся на нем, и уселась сверху.

– Буду убеждать! – объявила она и замерла, таращась на него.

Ну да. Конечно. Странно, что она не почувствовала этого на ощупь. Впрочем, в горячке трудно чувствовать.

Глаза у нее стали вдвое больше ее обычных глаз, и он потянул на себя брошенное ею покрывало.

– Не смотри, – посоветовал он, – противно. Здесь можно курить? Или лучше выйти?

Она снова дернула покрывало, которое он было натянул.

– Противопехотная мина, – объяснил он терпеливо, – хирург сказал, что мне повезло. Большинство привозят вообще без ног.

– А… это? – Она осторожно потрогала его живот, как будто там все еще могло быть больно.

– Это все одно и то же. Осколки. Не смотри! – вдруг рявкнул он, приходя в ярость. – Кому я говорю? Ну!

Аллочка наклонилась и несколько раз быстро поцеловала отвратительные узлы и рубцы неровного цвета, как будто изъеденные болезнью или разложением.

Батурин замер в изумлении. Никто на свете никогда не целовал его раны.