Великовозрастный любовник-переросток, впервые познавший радости большого, светлого чувства.

– Я никому тебя не отдам, – сообщила Аллочка, взяла его за уши и потрясла его голову, как будто собиралась вытряхнуть из нее остатки связных мыслей. – Ты понял, Гриша? Ни-ко-му!

– Никто и не претендует, – пробормотал он, и она с силой пнула его под ребра. Он охнул от неожиданности.

– Если бы претендовали все на свете, я бы все равно тебя не отдала! Слышишь?

Он слышал, конечно.

Как только взрыв прогремел и ударная волна, прокатившись по нему, отхлынула и оставила его, бездыханного и обессиленного, он внезапно снова начал соображать.

По его, выходило, что Аллочка тоже неизбежно должна начать соображать, а это могло означать только одно – раскаяние, неловкость, стыд, поспешное прощание с торопливым поцелуем комнатной температуры, и в финале все тот же подыхающий на пригорке урод.

– Аллочка, – начал он тихо, – я… даже не знаю…"

"– Конечно, ты меня пока не любишь, – преувеличенно бодро откликнулась она и потерлась о него носом, – но ты полюбишь. Теперь-то я это точно знаю. Если бы ты меня совсем, ну, вот нисколечко не любил, мы ни за что не смогли бы… ну, у нас так хорошо бы никогда… да еще в первый раз, а когда в первый раз хорошо, значит, потом будет еще лучше!

Тут она застеснялась и спряталась.

Батурин отстраненно подумал, что сию минуту непременно заплачет.

О чем она говорит?! О какой такой любви?! О своей любви к нему?!!

– Ты знаешь, – продолжала она, – у меня даже теория есть. О том, что любовь не бывает безответной. Ну, если это, конечно, любовь. Безответно можно влюбиться в Бреда Питта, к примеру, или в Филиппа Киркорова, но это чушь собачья. Любовь дается одна на двоих. Если нет двоих, то любовь не дается. Одному она ни к чему, непонятно, что с ней делать. У нас с тобой любовь, Гришка. Я часто думаю – надо же, ты был совсем большой, когда я только родилась. Десять лет, нормальный человек. А потом тебе стало двадцать, ты в армии служил, на войне воевал, а мне как раз исполнилось десять, и я в четверти получила тройку по природоведению, и бабушка меня так ругала, а папа с мамой смеялись. То есть они меня тоже ругали, но однажды ночью я встала, подошла к их двери, а они хохотали над моей тройкой, и я как-то сразу успокоилась. А ты все воевал, работал и был совсем взрослым, и все это – для меня. Я не знаю, как объяснить… Ну? Что ты молчишь?

– Я не молчу, – измучившись бояться, выговорил он, – просто я был уверен, что… Короче, я даже не…

– Что? – настороженно спросила Аллочка.

– Я не верю ни одному твоему слову, – с усилием продолжил он, – ни единому. Я уверен, что у тебя… взыграл адреналин пополам с гормонами. Ты не можешь меня любить. Это неправильно.