Он засмеялся, когда она укусила его в грудь, и оглянулся назад, потому что помнил про свою ногу, а она не помнила, конечно, и ему страшно было упасть и как-то испортить или притушить бикфордов шнур, который становился все короче, и времени до взрыва оставалось все меньше и меньше.

Обратный отсчет.

Десять. Девять. Восемь. Семь…

Она поцеловала его в живот, распрямилась и, глядя в глаза, стала расстегивать ремень на его джинсах, а ее брюки давно куда-то подевались – он не знал, куда, потому что не снимал их. Или он забыл?

Не справившись, она сунула руки ему в джинсы, и он замер, коротко и бурно дыша открытым ртом.

Почему-то он был уверен, что с ней он не может валяться по полу, что это непременно оскорбит ее, и, стиснув узкие, совсем девичьи плечики, он куда-то ее потянул.

– Куда? – спросила она преступным хриплым голосом, не отрываясь от него.

– Диван, – выдавил он, – или… что?

Она не могла ждать, не могла искать диван, она совсем забыла, где именно в ее квартире находится этот чертов диван, но всей своей энергетикой, настроенной на него, она уловила, что для него это почему-то важно.

Она сильно потянула его за собой, и он чуть не упал из-за проклятой подвернувшейся ноги, но даже это не охладило ее.

Она затолкала его в спальню, полную синих мартовских сумерек и ее детских игрушек, и снова прыгнула на него.

Сердце больше нигде не помещалось.

Кровь грохотала и уже не бурлила, а выкипала в жилах.

Штурм был стремительным и неудержимым, и он все не мог поверить, что все это – для него. Из-за него. С ним.

Он перекатился и придавил ее всем телом, чувствуя ее собой – с ног до головы, – и стискивая зубы так, что стало больно почему-то в ушах, и не только в ушах, везде стало больно, и прямо перед ним были ее черные глазищи с золотистыми точками, и мокрый лоб, энергичный рот, растянутый в странной гримасе, и когда бикфордов шнур догорел и взрыв грянул, оказалось, что рванул не порох, потому что вспышка в его голове была ужасающей и неконтролируемой, смертоносной и ослепительной, как водородный взрыв, виденный им однажды на полигоне, и этот взрыв почти убил его.

Он даже не сразу понял, что жив.

Аллочка тяжело, со всхлипами, дышала, мелко дрожала и зубами хватала его за ухо. Он вдруг перепугался до смерти.

– Тебе больно?

– Я тебя люблю, – выпалила она ему в лицо, высвободила руки и прижала его голову, – если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю! Это просто стыдно, что я так тебя люблю.

– Стыдно? – переспросил он растерянно и пальцем потрогал ее губы. Они были влажными и очень яркими от его поцелуев.

Она вдруг пихнула его в плечо, и ему пришлось чуть отодвинуться.

– Ты тяжелый, – сказала она с удовольствием, – ты не даешь мне дышать!

– Дышать? – опять переспросил он.

Кретин, твою мать.