А рядом такой же мужской был.

— Так ты сидела в лагере? Тебя что, тоже судили?…

— Да уж лучше было бы, как я теперь понимаю, самой отсидеть.

— Раз уж взялась объяснять, то объясняй по-человечески.

— Надзирательницей я там была. В женском, конечно.

— Ты?! Надзирательницей?! — глотнул Андрей настоянный на подземельной плесени воздух. — Ты говоришь об этом всерьез?

— Пистолет, который у меня под пиджаком, — мое табельное оружие. Не успела сдать. И не таращись на меня так. Не я одна приставленной к ним была. Существовали лагеря, значит, нужны были и надзиратели. Ты-то в тридцать восьмом небось офицерский или курсантский паек жрал.

А я этим, надзирательским, пайком, и себя, и мать с двумя сестрами содержала. Потому что здесь, на болотах да камнях, и в тридцать восьмом не шибко сытно жилось.

Снаряд лег совсем близко, у мастерской. Качнулась каменная твердь, выгнулся и дал трещину простенок, которым подземелье было отгорожено от мастерской, и на головы им опал метеоритный дождь крупного каменистого крошева.

Пригнувшись, Беркут инстинктивно захватил голову Калины, налег на плечи, прикрыл ее, опасаясь, что вместе с этим крошевом рухнет и весь карниз.

Тот, правда, устоял. Однако, чуть сместив прицел, артиллеристы, которые впервые обстреливали их с того берега, положили второй снаряд недалеко от крыльца. И вновь только карниз спас их от погребения под грудой развалин, в которую, как он понял, превратился если не весь дом, то по крайней мере вся пристройка.

Выпавшая из руки Калины лампа разбилась и погасла.

Часть простенка обвалилась, и в кромешной темноте они на ощупь пробирались через груду камня и щебенки.

— Какое счастье, что у этого склепа есть запасной выход, — проговорил Андрей, когда Калина зажгла лампу, висевшую на стене.

— Иначе нам пришлось бы пробиваться через завалы.

— А может, и не стоило бы пробиваться? Все равно все погибнем. Кого не убьют снарядами — выловят по штольням. Этой обороны немчура нам не простит.

— Ну, это мы еще увидим. Жаль, что свой фонарик я забыл в комнате, от которой уже, наверно, ничего не осталось. Да черт с ним. Гаси фонарь. Пусть он остается здесь. Дальше пойдем на ощупь.

Калина приподняла стекло «летучей мыши», однако гасить не спешила.

— Слушай меня. Я действительно выйду с тобой. Но никто не должен знать, откуда мы появились. И хода сюда тоже никто знать не должен.

— Но мы уже говорили об этой обители. Превратим ее в лазарет.

— Никаких лазаретов! Никаких! Решишься настоять на своем — убью!

— Ничего не понимаю. Что с тобой происходит?

— Пока ничего, но может происходить. Когда нас окончательно прижмут, мы с тобой, понимаешь, только мы с тобой, только вдвоем, забьемся сюда. И дождемся своих. А хочешь — вообще не выходи, пока не придут наши.