— Вот только потом этого «охранника» долго искали… — напомнил ей Беркут.

— Так и было. Целый отряд полицаев нагрянул. Их мать этого самого Корзова — фамилия его была Корзов — привела. Предчувствовала, что именно здесь он смерть свою… Правильно, по-матерински предчувствовала. Все обыскали, весь хутор. К нам, правда, только заглянули. Они ведь не знали, что я здесь прячусь. И мать его не знала. А все равно почему-то возле нашей хаты бродила. И причитала. Прямо перед крыльцом. Пока полицаи, дружки Корзова, не увели ее отсюда. На партизан смерть его списали и успокоились.

Они-то успокоились, а мне каково?.

— Я же сказал: хватит исповедей! — резко прервал ее Беркут. — Убить — это я еще понимаю, потому как война. Но исповедываться в этом перед каждым встречным — выше моего понимания.

— Почему перед «каждым»? — осеклась Калина, вцепившись в рукава его шинели. — Ну, почему сразу перед «каждым»? Почему ты так… жестоко со мной?

— Все, от-ставить! — рявкнул Андрей, словно стоял перед строем. — Думаю, нам самое время выйти отсюда. Не то через несколько дней будешь рассказывать, как пристрелила третьего, — теперь уже пристававшего к тебе капитана.

И тоже в порыве страсти нежной…

— Ты просто струсил, — разочарованно пробормотала девушка, объясняя себе его поведение. — А зря. Тебя бы я убивать не стала…

— И на том спасибо, Юдифь благочестивая. Все, выходим.

Начался артобстрел. Значит, скоро снова попрут.

— После артобстрела — да, — согласилась девушка, окончательно смирившись со своим поражением.

Калина поправила пистолет, застегнула пиджак и, взяв фонарь, вновь пошла впереди капитана. Уже поднявшись в застенок возле мастерской, она остановилась, и, пряча фонарь за спиной, чтобы не очень освещать себя и Беркута, спросила:

— Ты еще наведаешься сюда?

— Даже если бы не хотел, немцы загонят.

Если, конечно, продержусь до того времени среди живых.

— Нравишься ты мне, — твердо, но без женской чувственности произнесла она. — Нравлюсь ли тебе, не спрашиваю, знаю, что не из красавиц.

— Да нормальная ты женщина, вполне нормальная. Дело не в этом. Видно, я и в самом деле смертельно устал.

— Но все же сам, не под натиском немцев, усталость свою слегка развеяв, придешь?

— Вряд ли решусь, после всего услышанного.

— Потому и говорю себе: не нужно былo каяться перед тобой, не ко времени это.

— Грешить со мной всегда легче, нежели каяться, — согласился Беркут.

— Доисповедаться хочешь?

— Слова не скажу. Я ведь не из тех баб-ревунь, что чуть что — в истерику. Война меня жестоко измяла. Да и характером бог не обделил.

— О да, о характере мне уже кое-что известно.

— Ей-богу, лучше бы уж ты пришел. Именно ты. Не продержусь я в монахинях среди стольких мужиков — честно говорю… Бешеная я чего-то на них стала.