Даже когда тебя просят убраться с глаз долой — ты не имеешь права опускать руки, потому что за то, что принадлежит тебе, ты обязан бороться. — Она снова не сдержалась — ударила его в плечо сжатой в кулак ладонью. Потом ещё и ещё. — Ты не желаешь прятаться за «женской юбкой», совсем не спросив, на что эта самая «женская юбка» готова ради тебя. И что она может предпринять, если её вынудила это сделать одна из сонма твоих прошлых женщин.

В голосе послышались нотки истерики — те самые, на которые, как считала сама Ева, она неспособна. Котята притихли, сидя по углам комнаты и взирая на происходящее с опасливым интересом.

— Так что можешь обвинять меня и дальше в чём угодно — большего я тебе всё равно не скажу. Я бы повторила тот вечер в точности, пошла бы на хитрость, если бы меня вынудили, но сделала бы то же самое. Потому что меня учили совсем иному. Да, босс, меня просто учили совсем иному. Я считала тебя своим… потому и бросилась бы защищать «своё» ещё тысячу раз, вынуди меня кто-то сделать это снова. А тебе нужно было всего лишь слушать не Веронику, которую, как ты уверяешь, ты не слушал. И не верить тому, что видел собственными глазами. Тебе нужно было дать мне шанс — ведь я так просила тебя о нём! Я просила тебя всего лишь о крохотном шансе — ведь даже тому, кого казнят, дают последнее слово!

Она снова отвернулась от Адама. Видеть его лицо, зная ещё утром, что вряд ли предоставится шанс ещё хоть раз взглянуть в глаза бывшего мужа, тоже было слишком. Это ощущение, что всё можно изменить и повернуть вспять, казалось ей чересчур правдивым. Вот только верить в него она опасалась. Опасалась в жалких попытках сохранить себе хоть каплю кислорода, если сейчас Адам развернётся и уйдёт. На этот раз навсегда.

— Что касается твоего последнего предложения, которое, по обыкновению, звучит слишком самоуверенно, у меня только одно условие.

Она зло отёрла бегущие по щекам слёзы и снова повернулась к Адаму, глядя прямо в его глаза.

— Томас будет жить с нами.

Адам стоял, сложив руки на груди, едва сдерживаясь, чтобы не пустить их в дело. Чтобы не прижать к себе Еву и не закрыть ей рот поцелуями. Потому что то, о чем она говорила, могло их привести не к примирению, как он того жаждал, а к многочасовому спору. Но Левандовский все же дослушал до конца, после чего взял Еву за плечи и, наступая на нее, заставил прижаться к подоконнику.

— Нет, это ты не понимаешь, любовь моя, — обманчиво мягко сказал он, склоняясь к ней. — Меня, видишь ли, тоже кое-чему учили — где-то отец, но, по большей части, жизнь. А именно — тому, что мужчина в состоянии сам решить любую проблему, без жертв со стороны женщины, которые обходятся слишком дорого. И если ты хочешь доверия к себе, то должна доверять сама.