Солонее всех слез мира.

И я забылся, потерял сознание. Стыдно и позорно, будто благородная девица, впервые увидевшая кровь.

И я упал – в холод и тьму.

В кромешную тьму, где прикрученный к столбу человек смотрел в небо.

Все было словно наяву, я даже ощутил босыми ступнями холодный песок под ногами. Холодный железный песок.

Человек на столбе опустил голову, посмотрел на меня.

– Скажи… – прошептал я. Первый раз я заговорил во сне!

Но он молчал. Просто смотрел на меня – живыми глазами на покрытом льдом лице. Глазами, полными боли и надежды.

И я протянул руку, разрывая веревку, державшую Искупителя. Веревку, завязанную им самим, слишком поздно понявшим свою ошибку.

Не сумевшим вовремя понять, что за Слово было ему дано.

Я очнулся и понял, что лежу, уткнувшись лицом в песок. Во рту было сухо и солоно, глаза болели, кожа покрылась мурашками.

Господи… как стыдно.

Впасть в экзальтацию, потерять сознание…

Я встал и посмотрел в небо.

Небо смотрело на меня.

Осторожно и тихо, чтобы никого не разбудить, я вошел обратно в храм.

Все спали. Никого из них не пробудил мой крик.

Тихо, по-детски, пробормотал что-то Маркус. Мальчик, решившийся взять на себя груз Искупителя.

Хелен вздохнула во сне. Тихо, жалобно. Девочка, когда-то решившаяся творить свою судьбу.

Застонал Антуан. Старик, превративший свою жизнь в нерассказанные людям притчи.

Покойно и крепко спал Арнольд, офицер Стражи, поверивший, что совесть – выше закона."

"Беспокойно метался Йенс, преступивший монах, узнавший, что любовь – выше запретов.

Укутался с головой в одеяло Жерар, получивший Слово, но испугавшийся поверить в свою силу.

Бормотал что-то на неведомом мне наречии Петер, способный понять любой язык человеческий.

Металась Луиза, в служении другим – сердцем победившая слабый и вздорный разум.

Сжав челюсти в устрашающей гримасе, спал Луи, безраздельно отдавший свою жизнь служению.

Грустно улыбался во сне Жан, умевший спасать чужие жизни, но не научившийся защищать свою.

Насмешливо смотрел полуоткрытыми глазами Авром-Бер, мечтавший увидеть нового мессию.

Подозрительно хмурился Фарид, шпион, веривший в то, что даже у Бога есть враг.

Сердце мое было полно жалости.

Я сел рядом с Маркусом. Погладил его по голове. И шепнул:

– Проснись, мальчик. Проснись и пойми. Реши, кем станешь, мальчик.

Маркус открыл глаза. Нахмурился и спросил:

– Битва еще не началась?

Мне было горько, будто я вновь ощутил на губах ту соль. Но я ответил просто:

– Она всегда идет, мальчик.

Когда две армии сошлись у дороги, ведущей к храму, мы стояли на откосе. Медленно, под барабанный бой и пение свирелей, шагали Серые Жилеты. Впереди, перед строем, отважно шагали мальчишки: барабанщики и флейтисты. Я знал, что в последний миг они юркнут под стену щитов, но знал и то, что успеют не все.