Предстояло собрать караван и отвести людей в город Авалон.

— Иди домой, — приказала я Максуму, который все это время стоял и ждал меня.

На его лице сквозило непонимание. Он не понимал всех моих действий: для чего я купила рабов, и что я с ними буду делать?

— Мне надо позаботиться о них. Накормить и напоить. Теперь ты чувствуешь, каково это стоять обнаженным под пристальными, оценивающими взглядами чужих глаз?

— Можно… я помогу тебе?

Я взглянула на поникшего юношу, в чьей душе бушевала настоящая буря, и едва заметно кивнула. Пусть помогает, даже если он просто сейчас хочет оправдать свои поступки хорошим делом.

Открыв помещение, где расположились люди, мы занесли еду и воду. Им предстоит пробыть тут некоторое время, и мне пришлось нанять слугу, который будет приносить им еду три раза в сутки.

Под черным покровом ночи я бесшумно выскользнула из дома Фардина Наизира.

Вначале я наивно полагала, что найду Хазрима в шумной чайхане или пыльном караван-сарае, но его там не оказалось.

Пришлось плутать лабиринтом узких городских переулков. Обоняние Сурры улавливал едва различимый аромат Хазрима, плывущий в ночном воздухе.

Я кралась в тенях, стараясь не привлекать внимания редких прохожих, то и дело возникавших на моем пути. Вскоре я нашла их убежище.

Двор встретил меня тишиной, лишь скрипнула под рукой незапертая дверь. В окне дома мерцал слабый призрачный свет. Заглянув осторожно внутрь, я увидела двоих: они сидели за столом и, судя по всему, предавались утехам вина.

Тихо извлекла сюрикены и решительно распахнула дверь, впуская внутрь ночной воздух, настоянный на запахе полыни.

Не давая врагам и мгновения на размышление, метнула смертоносные звёзды, целясь так, чтобы не оборвать их жизни сразу, а подарить им мучительное предвкушение неминуемой гибели.

Они вскочили, выхватили мечи, но тут же выпустили их из рук: яд, которым были пропитаны сюрикены, начал своё тёмное дело.

В глазах, полных застывшего ужаса, плескалось отчаяние. Омир судорожно попытался выхватить меч, но сталь, словно предав, выскользнула из ослабевших пальцев, глухо звякнув о каменный пол.

— А вот и второй. Помнишь меня?

Движением руки сорвала с головы куфию, позволяя тусклому свету факела выхватить из темноты черты моего лица.

На его лице, словно на пергаменте, проступила вся гамма чувств: недоумение, перерастающее в ошеломляющее неверие, а затем в животный, первобытный ужас.

— Вспомнил, наконец, — усмехнулась я, смакуя каждую секунду его агонии. — Я выжила вопреки вашим стараниям и теперь пришла собирать долги. Вы будете умирать медленно, в муках, захлёбываясь в собственном яде, и никто, слышите, никто не придёт вам на помощь. Так где твой хозяин, Абдул Рахим? Впрочем, к чему вопросы? Жаль не можешь говорить, но это и к лучшему.