– Миш, – тихо сказала Зойка сзади, – вот эти морды я где-то видела… только вот где?..

Я посмотрел, на кого она показывала. Потом – на нее. Надо же. Она вспомнила, а я нет.

– Я тоже видел. На стене. Когда позвонили про Тедди.

Она покачала головой: как-то одновременно и отрицательно, и утвердительно.

Только она так умеет.

– Может быть… Помню, что видела. И что испугалась чего-то. Хотя… если это было сразу после звонка…

– Ты поработаешь за оператора? – спросил я. – Хочу сам вспомнить те рожи.

Голос ее звучал растерянно. Да, подумал я.

Прошло два дня. А будто…

Я осторожно снял с Мумине полушлем с «очками» и сканером. Она облегченно вздохнула и отодвинулась, уступая мне место перед экраном.

Пошла программа. Сначала ввод, психический массаж: накатывающиеся волны, туман, тени в тумане. Машина подстраивала «очки» под мои глаза. Как бы в разрывах тумана возникали на миг картинки: луга с пасущимися козами, автомобили на многорядном шоссе, дома с высоки ми красными крышами… Я видел все объемно и ярко, а перед Зойкой на экране запечатлевались пока что условные отображения моих реакций.

Теперь полет – на малой высоте – за угол – над лестницей… кто-то оборачивается – большой – я проношусь мимо, мимо… обрыв, сердце замирает, простор, зелень, серебристая змейка реки далеко внизу… облака, облака… темнее, темнее – и неподвижность. И висение над бездной. Долго, долго, очень долго… мерцание во тьме. В такт биению сердца. Очертания фигуры? Нет, это лицо. Оно все ближе и ближе, оно очень смутно видно, глаза мои будто привыкают ко тьме… умом я знаю, что сейчас сам движением глаз и подрагиванием зрачков рисую это лицо, но иллюзия неистребима… и вот – прорыв, и я во всех подробностях вижу одутловатые щеки, крупный нос, маленькие глазки… я видел это лицо две-три секунды во вспышках фейерверка, но вот – воссоздал. И тут же, отойдя назад, это лицо пропустило перед собой следующее, будто бы детское… но у детей не бывает таких лиц. Скорее, карлица смотрела на меня, не отрывая жутких желтых глаз. Вот что: у нее были желтые глаза…

Наверное, я вымотался. Третий портрет я построить не смог.

Мужчина не получался, выходил какой-то пластилиновый слепок. Я махнул Зойке: закрывай, – и снял полушлем.

Отец стоял рядом, сияя.

– Ну, ребята, – сказал он и обнял всех нас троих сразу, – теперь им не уйти!

Я уже знал: он получил какие-то важные материалы от службы безопасности немецкого консульства. Там служил его друг еще по Москве девяносто первого, Мартин. Он, кстати, и спас отца тогда – «соскреб с тротуара», смеялся отец, но шутки шутками, а вот – спас.