Наконец он закончил малярные работы, дал мне надеть, кряхтя и поеживаясь – это я, конечно, кряхтел и поеживался, – комбинезон, потом почесал нос и спросил:

– Слушай, сынок, а нет ли тут места, где можно выпить?

Места – выпить… В памяти моей пролистнулось несколько страниц, и я ответил:

Небо имело пепельный цвет, а солнце висело над крышами близким и четко вырезанным оранжевым диском.. Тени были густо-черные. После ночной пиротехники, если не пройдут дожди или не подует ветер, такое непотребство может продержаться не один день.

Мы пересекли Гете – морпехи маячили на обычном месте, за оградой консульства – и углубились в переулки.

Так, пытался я сообразить, а теперь – налево… Ага, вот и скверик. В скверике биваком расположился егерский батальон. Были натянуты навесы на легких козлах, на газонах стояли каре из рюкзаков. Дымилась кухня.

Десяток «барсов», уже на колесах, со скатанными юбками и убранными винтами, выстроился в очередь к заправщику. Самих егерей было немного, вряд ли больше роты: слонялись лениво и без очевидного дела, лежали на траве или на раскатанных циновках, и только часовые истово несли службу.

Интересно, что среди темных комбинезонов я заметил песчаного цвета гимнастерки солдат Русского территориального корпуса – надо полагать, активно шло братание. Не видно было только гражданских, и это как-то неприятно посасывало…

Обзорные камеры работали, но я вдруг понял, что никогда не смогу понять, где нахожусь. Город был чужой, вымерший. Почему-то казалось, что дома затоплены водой и над крышами молча плавают невидимые снизу рыбы. Начинался вариант все того же охрусталения: я прекрасно понимал свою узкую задачу, на остальное недоставало внимания.

Задача же была в том, чтобы не позволять программе «Криптомнем» идти вразнос: у Мумине было яркое воображение и полностью расторможенная психика. Лица на экране налагались одно на другое, срастались с какими-то звериными мордами: собачьими, кошачьими, обезьяньими… а однажды поперло такое, что я просто вырубил изображение. В конце концов я позволил себе вмешаться в самую тонкую настройку – и тут стало получаться. А может быть, Мумине просто пережгла свой страх и немного успокоилась…

В итоге к трем часам у нас были портреты пятерых, кого она видела в ту ночь: женщины с полным лицом и отвислыми щеками, другой женщины, очень худощавой, мужчины с приплюснутым носом и двух мальчиков: одного типичного турчонка, а второго – толстяка с заплывшими глазками.

Именно они издевались над нею… пока их не позвала та худощавая женщина, позвала так… ну, будто бы они бросали камешки в воду, а тут – пора обедать…

Обе ладони у нее были в пузырях от ожогов, и на шее были следы, и на груди. И еще… она все пыталась рассказать, что было еще, но захлебывалась, не могла.