Может, столько деревьев в лесу или молекул воды в озере. Восемь миллионов — это даже больше, и столько долларов написано на большом синем чеке, который висит у нас на холодильнике уже шесть месяцев.

Родители много говорят об этом чеке. Они говорят, что, скорее всего, наш фургон скоро развалится и нам придется использовать деньги, чтобы купить новый, но потом находят способ починить прежний. Они говорят о том, что подходят сроки регистрации в лагерь для таких детей, как я. Туда приезжают дети с кожей любого цвета, которые тоже страдают НО, как и я. Выглядят они счастливыми.

Может, так бывает с детьми, которые куда-то уезжают. Амелия уехала, а когда вернулась, у нее снова были коричневые волосы и собственный мольберт. Она все время рисует — мои портреты, когда я сплю, натюрморты кофейных чашек и груш, пейзажи в цветах, которые не могли бы встретиться в природе. Мне приходится всматриваться в ее руки, чтобы увидеть серебристые шрамы, и даже когда она ловит мой взгляд, то не опускает рукава.

Была суббота. Папа сидел перед телевизором, смотрел игру хоккейной команды «Брюинз». Амелия где-то гуляла и рисовала. Мама сидела за кухонным столом, раскладывая пасьянс из своих рецептов. У нее накопилось свыше сотни (если бы только она была в первом классе!), и она решила объединить их в кулинарную книгу. К такому решению мама пришла, поскольку ей теперь не было нужды все время печь, как раньше для мистера Девилля. Он все еще продавал в магазинах ее пироги, тарты и макаруны, когда она атаковала кухню, но теперь ее большим планом стала публикация книги, и все заработанные деньги она собиралась отдать в фонд больных несовершенным остеогенезом.

Мы не нуждались в деньгах, потому что они теперь висели на холодильнике.

— Эй, — сказала мама, когда я забралась на стул, — что случилось?

— Ничего. — Мой взгляд привлекли письма, разложенные на столе веером, словно яркий шарф.

— Здесь есть кое-что и для тебя, — сказала мама.

Это была открытка, а еще в конверте лежала фотография Марин с мальчиком примерно одного с Амелией возраста. У него неправильно росли зубы, а кожа была цвета шоколада. Его звали Антон, и она усыновила его два месяца назад.

Мы не видели Пайпер, а Амелия и Эмма больше не дружили. На вывеске прежней клиники больше не красовалось имя Пайпер. Теперь там говорилось: «ГРЕТЕЛЬ ХАНДЕЛЬМАН, ХИРОПРАКТИК». Как-то утром в субботу мы с папой вышли за бейглами, а в очереди перед нами стояла Пайпер. Папа поздоровался, а она спросила, как у меня дела, и хотя она слабо улыбнулась, все казалось неправильным, будто выгнули провод и его невозможно было расправить. Она сказала папе, что работает на частичной занятости в государственной поликлинике в Бостоне и что сейчас туда направляется.