Вышел, словно все распоряжения отдал. Пришлось плестись за ним, усаживаться в машину.

Пристегивая ремень, поинтересовалась:

Он вдруг наклонился ко мне, посмотрел в глаза серьезно и так же сухо ответил:

— Конечно. В следующий раз не бери трубку. Или сразу отключай вызов, когда слышишь голос Лёшки.

— Как это делаете вы?

И неожиданно наклонился сильнее и поцеловал — просто смазанно чмокнул в губы, тут же повернул ключ и завел машину, уделяя внимание дороге. Никакой страсти в таком поцелуе не было, но я удивилась донельзя. Так поступают давние любовники… или любящие, как порыв мимолетной нежности.

В самую последнюю очередь я могла бы предположить в наших отношениях хоть какую-то нежность. Но мгновенно успокоилась — этот манипулятор для того так и поступил, снова не упустил шанса сбить меня с толку!

В полиции мне до сих пор бывать не доводилось. Обшарпанные стены и зарешеченная стена сразу за приемной оказывали тягостное давление. К тому же меня просто оставили сидеть здесь, перед окошком дежурного. Александра Дмитриевича проводили внутрь, в какой-то кабинет, туда же в течение пятнадцати минут прошли еще трое мужчин.

Наверняка юристы фирмы или семьи.

Я и не предполагала, что придется ждать часами. Играла в телефон, пока не разрядилась батарея, потом пыталась дремать. Ну и на кой-ляд меня нужно было сюда тащить, если даже в кабинет с собой не пригласили? Караулить вход вместе с дежурным?

Каково же было мое облегчение, когда часа через четыре Александр Дмитриевич все же вышел и протянул мне руку:

Переспросила, только когда мы вновь оказались в машине, а шеф не спешил заводить двигатель:

— Что значит «всё»? Лёшу отпустят?

— Отпустят? — он неотрывно смотрел на входную дверь отделения.

 — Зачем? Я им такие показания дал, что они его теперь лет двадцать не захотят отпускать.

— Что? — выдохнула я недоуменно. — Нет, я все понимаю… но ведь брат же… Но…

Он перебил меня смехом:

— Я пошутил. Сейчас с документами закончат и вышвырнут его.

— А-а, — я ощутила невольное облегчение и не постеснялась его озвучить: — Все-таки приятно знать, что в вас есть что-то человеческое.

— Человечность тут не при чем, Карин.

Уголовщина в семье — это удар и по моей репутации. Если бы брат носил другую фамилию, я бы в данный момент уже в третий раз в тебя кончал.

Сказано это было совершенно равнодушным и спокойным тоном. Вот и я не стала зацикливаться на формулировке. Быстро сменила тему:

— Но все же интересно выходит. Все говорят, что деньги и связи творят чудеса, но я впервые стала очевидцем.

Начальник скосил на меня ироничный взгляд.

— Говоришь так, будто я только пальцами щелкнул — и все проблемы улажены.