Выждав несколько минут, она спустилась вниз и, проходя мимо библиотеки, услышала звонок. Это был Дэвид.

– Как ты сегодня? – нежно спросил он.

Никогда в жизни Джилл не была так рада слышать его голос.

– Со мной все в порядке, Дэвид.

– Я бы так хотел оказаться сейчас рядом, дорогая.

– И я тоже. Я тебя люблю! И хочу тебя! Хочу, чтобы ты обнял меня. О, Дэвид…

Какое-то шестое чувство заставило Джилл обернуться.

Кресло с Тоби стояло почти рядом с дверью, в коридоре, там, где его оставила отлучившаяся куда-то сиделка. Голубые глаза обдавали Джилл убийственным презрением и отвращением.

У нее загорелись щеки, словно от ударов по лицу. Эти глаза говорили, кричали, обещая прикончить ее. Джилл в панике уронила трубку, выбежала из комнаты и помчалась наверх, чувствуя, как ненависть Тоби преследует ее, словно некая злобная дикая сила. Весь день она боялась покинуть спальню, отказываясь есть. Только молча, застыв, сидела в кресле, вновь и вновь воскрешая в памяти ужасные минуты. Тоби знает. Он знает. Никогда больше она не сможет встретиться с ним лицом к лицу.

Наконец наступила ночь. Была середина июня, за окном неподвижно стоял жаркий воздух.

Джилл широко распахнула окна, чтобы стало хоть немного прохладнее.

В комнате Тоби дежурила сиделка Гэллахер. На цыпочках подойдя к постели, она взглянула на пациента. Как жаль, что бедняга не может вымолвить ни слова! Хотела бы она знать, что у него на уме, и тогда, наверное, смогла бы ему помочь. Поплотнее укутав Тоби одеялом, она жизнерадостно сказала:

– Постарайтесь уснуть! Я позже зайду посмотреть, как вы тут.

Никакой реакции. Он даже не поднял глаз.

«Может, и лучше, что я его не понимаю, – подумала сиделка и, последний раз взглянув на больного, отправилась в маленькую гостиную смотреть телевизор.

Сиделка Гэллахер обожала смотреть телеинтервью – ужасно интересно, когда звезды рассказывают о себе: они выглядят такими человечными, совсем как обычные смертные. Она повернула регулятор громкости, чтобы не потревожить пациента.

Но Тоби Темпл и так вряд ли что-либо слышал: мысли его были далеко.

Весь дом спал, только отдельные звуки уличного движения доносились с бульвара Сансет. Сиделка смотрела фильмы по ночному каналу.

Жаль, что не показывают картин Тоби Темпла: такая волнующая история – наблюдать великого артиста по телевизору, зная, что сам он лежит за стеной, всего в нескольких футах отсюда.

В четыре утра сиделка Гэллахер задремала в середине фильма ужасов.

В спальне Тоби стояла гробовая тишина. В комнате Джилл громко тикали часы на ночном столике. Джилл лежала в постели, обнаженная, и крепко спала, обняв подушку; уличные шумы сюда почти не проникали.

Джилл беспокойно заворочалась.