Не могли же его издавать мертвые губы?

Игорь Иванович гнал машину по темнеющим улицам, в мелькании огней, которые мешались в его сознании с колдовским мерцанием зеленых камешков. Куда подевалось колье? Он взял бы его себе, на память. Он чувствовал, как невероятно важно иметь хоть какую-то частичку возлюбленной, пусть в виде дешевого украшения. Те камни носила на шее Мила, согревала их своим теплом, наполняла своими чувствами…

И тут – этот звонок, этот трепетный шепот: «Я жду тебя на нашем месте… Я уже в постели…»

– Если это бред… черт с ним! – выдохнул Каретников на пороге их осиротевшего «гнездышка».

 – Я хочу бредить! Слышишь, Мила? Я хочу бредить тобой…

Он отмахивался от мысли, что она изменила ему. Перед смертью переспала с другим. Ее обнаружили нагую в чужой квартире, в чужой кровати…

Он считал происшедшее дурным сном, от которого быстро очнулся. Где явь? Где морок? Он спутал забытье с реальностью, заблудился в своих грезах, застрял на меже бессознательного. Существует ли эта межа?

В коридоре горел свет. Пахло духами и шоколадом. Запах Милы!.. Откуда здесь кровь? Каретников увидел красную каплю на паркете и задохнулся от страшного предчувствия.

Капли становились все крупнее… они манили его за собой, словно указатели, ведущие в ад…

Дымчатый вихрь сопровождал его подобно невидимому смерчу. На полу в спальне была уже целая лужа крови…

Он хотел бы помолиться, но забыл имя Бога. Видел только кровь повсюду… на сброшенном атласе покрывала, на простынях… на белом саване…

Чей это саван?.. Кто это неподвижно лежит на постели?.. Там, где они с Милой любили друг друга, сливались в нежном экстазе…

– А-ааа! – закричал Каретников, склонившись над завернутым в белое телом.

Бледное, как мел, лицо застыло посмертной маской. – А-ааа-ааа!

Раздался треск, молния пронзила его, и он рухнул сверху на тело в саване.

Из шкафа-купе что-то вырвалось, – это был Лавров, которого подстегнули мужские вопли. Когда кричит женщина, еще куда ни шло. Но когда вопит взрослый мужик, в шкафу не усидеть…

Сыщик увидел невероятную картину: лежащий ничком грузный мужчина в светлых брюках и рубашке, а под ним – извивающийся белый кокон. Все вокруг в красных пятнах. На полу – красная лужа, рядом с кроватью валяется окровавленный нож…

Пронзительный женский визг вызвал у Лаврова дрожь.

Визжал кокон, пытаясь выкарабкаться из-под навалившегося на него тела. У кокона было снежное лицо, раскрытый рот и горящие ужасом глаза. Эти глаза были устремлены на сыщика. Он узнал глаза и искаженный страхом голос.

Это была вовсе не Камилла. Как могла покойница ожить и явиться сюда, позвонить по телефону любовнику, лечь в постель…

Лавров не мог сообразить, какая сцена разворачивается перед ним.