К нему, такому чертовски обаятельному и открытому, люди относились не то что серьезно, но с симпатией, и поэтому рядом с ним Эфроим чувствовал себя патриархом, каждое слово которого на вес золота. По большому счету он не мог объективно воспринимать Йоханнеса и судить его, потому что нуждался в нем: Йоханнес давал ему возможность чувствовать то, что он хотел чувствовать. Его радовало то, что на этом свете есть Йоханнес, со всеми этими его бабами, которые вечно крутились вокруг него. Но Габриэль — совсем другой, он всегда глядел на отца с какой-то презрительностью, и именно из-за этого Эфроим обращался с ним холоднее, чем с Йоханнесом. Хотя Эфроим и отдавал себе отчет в том, что вообще-то, как ни посмотри, он сам в этом виноват. Йоханнес буквально светился от радости на каждом молитвенном собрании, в котором Эфроим заставлял сыновей принимать участие, а Габриэль в это же самое время как-то съеживался и закрывался. Эфроим все это отлично видел, и не кто иной, как он сам, должен нести за это ответственность. Но он же делал это ради их блага, он хотел лишь лучшего для сыновей. После смерти Ранхильд, жены Эфроима, он приложил все усилия, используя свое обаяние и ораторский дар, чтобы добывать средства на жизнь. Им здорово повезло, что у него оказался природный талант. И в итоге благодаря ему, а также редкостной удаче эта взбалмошная курица Дюблинг отписала Эфроиму в своем завещании имение и состояние. Габриэлю стоило бы почаще думать о результате и, соответственно, получше относиться к тому, как они его добились, и поменьше трепаться об «ужасном детстве». Правда заключалась в том, что если бы Эфроима не осенило, как использовать сыновей на молитвенных собраниях, то черта лысого они бы получили то, что у них есть сейчас. Никто не мог устоять против двух очаровательных малышей, которые по Промыслу Господнему обрели дар исцеления больных и увечных, и его, Эфроима, харизмы, дара слова и убеждения, который он совершенствовал. Все вместе они были просто неотразимы. Эфроим знал, что по-прежнему в кругах Шведской свободной церкви о нем идет слава как о легендарном проповеднике. Это его согревало и тешило самолюбие. Ему нравилось и то, что люди наградили его званием — или кличкой, в зависимости от отношения, — Проповедник.

Признаться, его самого очень удивило то, насколько потрясло Йоханнеса известие о том, что он потерял свой дар, потому что вырос. Для Эфроима это было отличным и совершенно естественным поводом прекратить свои прежние занятия. Да и Габриэль встретил перемены с заметным облегчением, а вот Йоханнес страшно переживал. Эфроим уже давно собирался рассказать сыновьям о том, что весь этот цирк организовал он сам. И все люди, которых его дети якобы излечили, на самом деле ничем и не болели.