Мы с бабушкой остались одни.

– Катенька, ты, наверное, так страдала. – Даша снова кинулась к креслу, обняла актрису и погладила по голове, как ребенка."

"– Да, это было ужасно. Очень страшно понимать, что ты для матери так и не стала заменой того, единственного, кто ей был по-настоящему дорог. Я и расстраивалась, и злилась, и горевала. Потом, когда бабушка умерла и я осталась одна, мне вдруг пришла в голову безумная мысль найти своего родного отца. Не знаю зачем. Наверное, мне просто захотелось на него посмотреть. Увидеть человека, который значил для моей матери так много. И я его нашла.

– О как, – пробормотал Женя. – Нашла она! И что, вы теперь общаетесь? Или вообще переезжаете жить в Данию?

– Да никуда я не переезжаю. И нет, мы не общаемся. – Лицо Кати снова исказилось волнением. – Именно поэтому я так болезненно отреагировала на рассказ господина Голдберга. Когда мне удалось узнать, что мой отец жив, я специально поехала в Данию. Мы встретились в кафе, и он, глядя мне в лицо, сказал, что нет нужды ворошить эту старую историю. Мол, у кого в молодости не было весело проведенных ночей и их последствий.

– А о том, что ваша мать беременна, он знал?

– Конечно нет! Из-за железного занавеса трудно было сообщать о таких вещах. Да мама и не знала о нем ничего, кроме имени и фамилии.

– А почему тогда этот самый Кристиан Ларсен так легко поверил в то, что вы – его дочь, а не какая-нибудь самозванка?

– Тогда, летом восьмидесятого года, он подарил моей маме серьги. Вернее, они вместе их купили в антикварном магазине. – Они даже в советские годы существовали. Гуляли по Москве, начался дождь, они и спрятались в таком магазинчике, где маме понравились серьги. Они были старинные, но не очень дорогие, а в пересчете на валюту вообще копейки. Поэтому он их с барского плеча и купил.

– Эти серьги были на вас вчера вечером? – уточнил Женя.

– Да, вот они.

Она легко поднялась с кресла, и Даша невольно залюбовалась ее грациозностью и легкостью: все-таки ее Екатерина Холодова была совершенно невероятная. Вытащив ящик стола, та достала обитую бархатом коробочку и вынула из нее серьги. Они блеснули в полумраке комнаты, но, взяв их в руки, Женя разочарованно присвистнул.

– Серебро и камни не драгоценные, – сказал он. – Рядом с часами Голдберга даже рядом не лежали.

– Понимаете, он даже не вспомнил мою мать, – глухо сказала Катя, убирая серьги обратно в шкатулку. – Она ушла из жизни, потому что не смогла жить без него. А он смог! Мне даже показалось, что таких, как она, у него тем летом было несколько. Ну встречались, ну купил стекляшки, ну заделал ребенка, дел-то. Мама любила его десять лет, а для него то, что между ними было, вообще ничего не значило.