И тут я вижу человека того же возраста, который приехал в Россию, потому что ищет женщину и ее ребенка. Этот Сэм, в отличие от моего отца, помнил про своего Жаворонка всю жизнь, вот что меня расстроило вчерашним вечером.

– Голдберг сказал: когда он найдет своего ребенка, то заново родится. А вы ответили, что для этого иногда сначала нужно умереть. Что вы имели в виду, Екатерина?

– Ничего. – Она пожала плечами. – Я же актриса, нам свойственна патетика и пафос в выражении своих мыслей и чувств. Для того чтобы меня принял мой родной отец, мне нужно умереть и снова родиться. В этой жизни со мной такого уже не произойдет, вот о чем я думала в тот момент.

– А ты знала, что наш костюмер, Маргарита, тоже ребенок Олимпиады, если можно так выразиться?

– Да, конечно. Мы с ней как-то разговорились про детство, и все выяснилось. Но история ее матери закончилась благополучно, не так печально, как у моей. Думаю, что в 1981 году в стране родилось несколько сотен таких, как мы, если не несколько тысяч. Дело житейское. Так уж сплелось кружево судьбы, что в этой гостинице нас оказалось трое. Я, Рита и кто-то третий.

– Вот видишь, я же тебе говорила, что Катя ни при чем, – с жаром сказала Даша и даже в ладоши захлопала. – Я была уверена, что все обязательно выяснится, и вот!

– Да, выяснилось, – покладисто согласился Женя, но голос у него был какой-то странный. – Только мы пришли к тому, что круг замкнулся. В усадьбе было всего четыре женщины, которые могли родиться вследствие Олимпиады-80. И все доказали, что они не внебрачные дочери Сэма Голдберга. В то же время он сам сказал Даше, что увидел здесь свою дочь. Головоломка какая-то!

– Нет, – мягко сказала Даша. – Никакой головоломки. Я пытаюсь тебе это сказать уже битый час, только ты меня не слушаешь. Сэм не говорил о своей дочери, он вообще ни разу за весь вечер не произнес это слово: ни во время своего рассказа, ни потом, в беседе со мной. Понимаешь?

– Если честно, не очень, – признался Женя.

– Мне внезапно это пришло в голову. Он все время говорил «мой ребенок», «моя детка», «дитя». Но он ни разу не произнес слово «дочь». А это значит, что их общий с Жаворонком ребенок вполне мог оказаться сыном.

* * *Макаров почувствовал себя так, будто его с ног до головы окатили ледяным душем. Как могло получиться, что Даша оказалась умнее и прозорливее его? Ведь он тоже слышал рассказ Сэма, а значит, должен был зацепиться ухом за то, что слово «дочь» тот употреблял, только говоря о Дженни."

"Почему? Держал интригу? Или просто подзабыл русский язык, а потому употреблял слова, не понимая, что вводит слушателей в заблуждение? Впрочем, этого они уже никогда не узнают.