Эти слова принадлежали сиротке. Она произнесла их, склонившись надо мной.

Всё тело было как рука, которую отлежал. Одно дело рука, другое – весь целиком.

Фонарик, совмещённый с электрошокером, – полезная вещь, главное – кнопки не перепутать.

Плотник помог мне подняться, Кисонька спросила, в порядке ли я.

Ёмкая фраза из американского рациона.

Едва я собрался ответить, словно герой детектива-нуар, мол, да, в порядке, как сиротка закричала со смехом:

Глядя на меня, она смеялась и прикрывала ладошкой ротик.

Тут до меня дошло, что я совершенно голый.

В будущем, которое сейчас уже стало прошлым, а тогда представлялось будущим, короче, в тот самый момент, когда мы с Кисонькой сидели напротив уполномоченной, она выложила передо мной фотографию.

«А всё-таки неплохо получилось, будет чем в старости самолюбие потешить, – подумал я. – И ведь ни капли фотошопа».

Та самая фотография, компрометирующая меня в глазах благонравной общественности, подтверждающая якобы, что родная бабка даёт сиротку совершенно конченым голым людям.

Но я был подготовлен.

Вытащив из специально принесённой папки плотный лист, я покрыл им полицейский аргумент.

Свои действия я сопроводил доброжелательной улыбкой. Словно торжествующий картёжник.

Уполномоченная присмотрелась, и не зря.

Фотография была сделана на Красной площади.

Древнее пространство принимало книжную ярмарку, и я был одним из гостей.

Накануне шептались в строжайшем секрете, а в назначенный день вся площадь только об этом и говорила.

И вот стою я, прислонившись к стендам с книгами.

С чужими книгами, между прочим.

Стою и жду. А всё потому, что мне наказали явиться, типа, мне окажут честь – представят верховному. Вот я и пришёл, интересно же. А самочувствие неважное – накануне читал с театральной сцены собственные рассказы. Перед началом выпил для храбрости, по ходу дела отхлёбывал от жажды, а после отметил успех.

Стою, короче, помятый, а рядом сотрудницы издательства, словно сурикаты – застыли и вдаль всматриваются.

Солнце захлебнулось в густых тучах; только что они клубились далеко за башнями, и вдруг раз – потопили светило. Тут-то повсюду и зашелестело: «Идут, идут».

На меня надвигался рой: суетливые мужчины и красивые женщины. Рой клубился вокруг чего-то, и нельзя было различить, вокруг чего.

Крутящие грубыми головами цепкоглазые телохранители, сотрудники службы протокола в пиджаках всех оттенков синего, с портфелями и зонтами, журналисты с блокнотами и записывающими устройствами. Все они толкались, шикали, гудели, внимали.

Кто-то из роя представил меня.

Бодигард посмотрел с недоверием и угрозой. Предупредил взглядом, чтоб без фокусов.

Рой умолк, и я не сразу решился перевести взгляд в его эпицентр, а когда решился, то ничего не смог разглядеть.