Иногда я чувствовал себя чем-то неотделимым от Кисоньки, иногда самой Кисонькой, а иногда – и Кисонькой, и яблоней, и землёй, и всем остальным, что видно и не видно.

Я собрал у гостей тарелки и принёс чай.

Не все успели покончить с блюдами, но я не церемонился. Хотелось сбежать, хотелось чего-то.

Тарелки Цыпочки и плотника я взял особенно деликатно.

На кухне рыскала богиня.

– Ты сковородку не видел?

– Ту, на которой я жарила.

Заручившись нашим согласием выступить свидетелями, бабка повеселела. Не ожидала получить помощь, думала, после того как дала нам отставку, мы не захотим с ней знаться.

Она принялась рассказывать о многочисленных талантах сиротки. Например, её гибкость оказалась востребована в кружке танцев.

– Покажи, как ты танцуешь, всем интересно.

Все подтвердили, что им интересно.

Сиротка не заставила себя упрашивать, вышла на лужайку и принялась танцевать, напевая при этом какую-то абракадабру.

Сиротка настолько отдалась танцу и пению, что перестала замечать окружающий мир. Я даже стал опасаться, как бы она не бултыхнулась в котёл с горячим маслом, и собрался было аккуратно отстранить её подальше, но она сама, будто подслушав мои мысли, отпрыгнула от котла на безопасную дистанцию.

Танец её не был каким-то особенно изящным или замысловатым.

Но задирание ног, прыжки и звуки быстро перестали казаться детской импровизацией и всё больше напоминали ритуал.

Может, потому что сиротка время от времени воздевала ручки к небу.

А может, из-за того, что мы выпили вина.

Всё это, впрочем, скоро стало выглядеть несколько навязчивым. Я переглянулся с Кисонькой, одними глазами она призвала меня к терпению. Надо нести свой крест достойно. А заодно снять происходящее на телефон.

Кисонька подала мне знак.

Я достал телефон и навёл на сиротку.

К её человеческой внешности телефон приложил уши, усы и хвост.

Документировался танец не сиротки, а какого-то другого, не поддающегося классификации существа.

Второй раз за день начал накрапывать дождь.

Я обрадовался, появление новоявленной Саломеи меня почему-то тревожило.

Мы бросились убирать со стола недоеденные кушанья, и не зря – вечернее солнце скрылось, и не успели хозяева и гости спрятаться в дом, как со страшным грохотом ударила молния.

За окнами сверкнуло.

Электричество погасло.

В топке недостроенного камина осыпался нагар.

– Ну вот, опять, – прошептала Кисонька.

– Молния, – хриплым голоском сказала сиротка.

Плотник чиркнул зажигалкой, зажглась свеча.

В прыгающем свете я увидел, что сиротка возится с каким-то здоровым чёрным болтом.

Кто же его оставил на видном месте?

– Аккуратно, пожалуйста! – сказал я дрожащим голосом.

Сиротка любознательно вертела болт.

Я протянул к ней руку.

– Всё, что я делаю, причиняет тебе боль.