Она птичкой выпорхнула из кресла. Минуту гремела бутылками в минибаре, а потом вернулась с белым сливовым.

— Надеюсь, оно вкусное. Или лучше, чтобы не очень? Язык у меня уже слегка заплетается.

— Рисовать-то мне, — Давыдов вкрутил штопор в пробку и вытянул её. — Так что наслаждайтесь.

— Наслаждайся, — поправила она. — Я же в шутку на “вы” опять перескочила.

— Я понял, — рассмеялся Сергей, наполняя бокалы.

Среди художников действительно ходили легенды, какие шедевры получались с перепоя. Например, “Грачи прилетели”. Вершина художественного мастерства. И вроде Саврасов был настолько пьян, что утром не помнил, как он её написал.

Однако с орнаментом почему-то не получалось. Алина весело болтала про Индию, допивала второй бокал сливового, а на листе ежедневника выходило что-то невразумительное.

Сергею на мгновение показалось, что он действительно умер, как творческий человек. Закостенел, омертвел, весь кончился. Похоронил себя под горами бумажной работы. А потом внутри протест поднялся.

Да что же с ним такое?

Матери портрет обещал — не написал. Краски в запасах уже засохли, кисти можно было выбрасывать. Обычную гелевую ручку и ту забыл каким концом нужно держать.

— У меня карандаш есть, — вспомнил он, открывая новую страницу ежедневника. — Подожди немного, хорошо?

— Ага, — кивнула Алина.

Руки задрожали. От вина стало так жарко, что на лбу выступил пот."

"“Давай, щегол, давай”, — подбадривал он себя словами брата, но опять ничего не получалось. Орнамент выходил простым и убогим. Давыдов во второй раз перелистнул страницу, закрыл глаза и медленно выдохнул.

Сердце стучало, мысли путались. На него, как в детстве, давили со всех сторон. “Ты не сможешь, ты облажаешься. Куда лезешь?” Десятки чужих голосов и каждый похож на собственный. А ведь точно. Брат поддерживал, родители не препятствовали. Самым строгим критиком всегда был он сам. Это он несколько лет назад убил в себе художника.

Да, от прозрения стало легче. С души будто камень упал. Если сам убил, значит, самому и воскрешать. Учиться с нуля не нужно, всё было в его руках. Прямо здесь, прямо сейчас. И муза сидела рядом. Алина ждала его рисунка так искренне и преданно, что за спиной крылья вырастали. Давыдов всем телом знал — не будет критики. Он может нарисовать что угодно, она захлопает в ладоши и скажет “это прекрасно”. Уже говорила ему много раз, когда проект Царедворского делали. Да, он слышал, помнил. Именно такой была её поддержка.

— Ещё минуту, — улыбнулся Давыдов и поставил карандаш на бумагу.

Линии выходили тонкими и блестящими. Грифель скользил с ласкающим ухо шорохом. Рука стала твёрдой, нажим уверенным. Словно не было “Арт-Строя”.