Хватает меня за руку и буквально впечатывает в свою грудь, обнимая двумя руками. Я максимально старалась успокоиться перед тем, как вернуться домой, потому что нам с Давидом предстоит серьезный и очень важный разговор. Но его неподдельное беспокойство, которое передается и мне, его забота пошатывают мой хлипкий самоконтроль, и я снова начинаю плакать, прижимаясь к Давиду.

— Никогда так больше не делай, Тея! Никогда! — строго выговаривает мне Хакимов. Неожиданно отстраняет от себя и заставляет поднять голову. — Эй, ты чего плачешь? Все, все, я больше не ругаюсь. Но и ты меня пойми: ты не пришла в клинику, ничего не говорила, я чуть с ума не сошел!

Он без остановки гладит меня по волосам и спине и смотрит так, как будто не видел вечность. В его глазах есть что-то необъяснимое, что-то, что греет душу. Никто и никогда на меня так не смотрел в жизни. Только Давид. Потому что и не любил меня никто, кроме него.

Понимание этого придает мне сил на дальнейший разговор. Я понятия не имею, как он сложится, но одно знаю точно — в одиночку, без помощи Давида мне не справиться.

— Что случилось, Богиня? — Хакимов заводит меня в гостиную и усаживает на диван. У меня трясутся руки, и зуб на зуб не попадает. — Никакого разговора не будет, пока ты не успокоишься!

Давид встает и уходит на кухню. Неужели он это всерьез?..

Но расслабляюсь, когда Хакимов возвращается со стаканом воды и буквально впихивает мне его в руки, придерживая поверх моих ладоней, и заставляет выпить воду маленькими глотками. Это действительно помогает мне успокоиться: я глубоко вдыхаю, прикрывая глаза, и резко выдыхаю, чувствуя готовность к разговору.

— Вот теперь гораздо лучше. Посмотри, — наклоняется ко мне, — я прямо чувствую, что на макушке появились первые седые волосы. Есть?

— Дурак, — смеюсь, окончательно расслабляясь, и толкаю Давида в плечо. Он сгребает меня в охапку, целуя в висок. Двумя руками прижимает к своему твердому и горячему телу. Под моей ладонью бьется уверенно и размеренно сильное и такое любящее сердце. Зарываюсь носом во впадинку между шеей и плечом и глубоко вдыхаю запах любимого мужчины.

— Рассказывай, Богиня.

Слегка отстраняюсь, чтобы смотреть в глаза Давиду, чтобы, если чего-то не смогу сказать, он сам все прочел и понял по моему взгляду.

— Сегодня мне звонили из дома малютки.

Чувствую, как Хакимов напрягается всем телом. В его глазах — тревога и обеспокоенность, потому что еще живы воспоминания о моих панических атаках. Хоть я и научилась с ними справляться. Мы научились. В этом немаленькая заслуга и Давида.

— Зачем, не понимаю?"

"— Ульяна родила две недели назад. Это моя сводная сестра, дочь отчима, — поясняю, заметив недоумение на лице Давида. Но, кажется, легче не становится, потому что он хмурится все сильнее.