Сказал: теперь, если не возьмем Екатеринодар, мне останется пустить себе пулю в лоб. Не надо было ему этих слов произносить. Ох, не надо. Грех. Утром тридцать первого в дом влетала граната. Лавр Георгиевич пил чай. Осколком ему пробило висок. Вот тебе и пуля в лоб! Отпевали тайно, могилу спрятали, сравняли с землей, опасаясь надругательства большевиков. Отчаяние, паника. Казалось, теперь все кончено. Командование принял Антон Иванович Деникин. Чтобы спасти армию, он приказал снять осаду, отступать в северо-восточном направлении. За девять дней армия прошла двести двадцать верст почти без потерь.

В нее стали вливаться кубанские добровольцы. Казачки уж успели отведать советской власти. Шли к Деникину целыми сотнями. Тем временем и донские казаки восстали против большевиков, взяли Новочеркасск. Павла Николаевича твоего отправили на разведку, для переговоров. Вернулся он с доброй вестью, с сотней казачков. Ну что еще тебе рассказать? Бои, переправы, наступления, отступления. Одно слово – война. Своими глазами я видел психическую атаку марковцев. Офицеры идут вперед, молча, без единого выстрела. Действует сильно, нервы у большевиков сдают, бегут кто куда, как черти от ладана.

– И Павел ходил в такую атаку? – спросила Таня.

– Ходил. Тишина страшная, величественная. Ровные шеренги, твердый шаг. Потом уж, за офицерами, летит на врага конница, и грохот, словно настал конец света. А может, и правда он уж настал, а мы не заметили? Война, как водка, туманит голову. В бою все честно. А как победа, бойцы уж не благородные герои, а звери. Самосуд да грабеж. Трофеев много. Казачки дуреют, спешат домой, на Дон, с обозами, добро по сундукам прятать.

Для мирного населения выходит, что красные, что белые, один черт. И те и другие грабят, убивают, насильничают. Всеобщая лютость и одичание. Пропала Россия.

Тане хотелось больше расспросить о муже. Пищик видел Павла в последний раз мельком, в Ростове, и к тому, что уже рассказал, ничего добавить не мог.

– Что ты мучаешь меня? Жив твой полковник, воюет, скучает по тебе, по сыну, письмо вот писал, да передать не решился.

– Вы хотя бы прочитали, что там было?

– Как я прочитаю? Писал, правда, при мне, да ведь по-французски. И порвал сразу.

Таня стала часто видеть во сне эту сцену. Павел, седой, худой, в коридоре на подоконнике быстро пишет чернильным карандашом на клочке бумаги. Рядом стоит старый есаул, курит, ждет. Картинка эта терялась в слоях дыма, в мутном сизом тумане, и Павел на ней был какой-то условный, черно-белый, словно вырезанный из фотографии.

В сентябре начались занятия в университете. Теперь студентом мог стать любой желающий, достигший шестнадцати лет, неважно, обучен ли он грамоте. Желающих набралось несметное множество.