А как там Оля, почему она сидит и не шевелится? Ломая ногти, стараясь расстегнуть замки ремней, Коган наконец встал в кабине в полный рост, поспешно перекинул ногу через борт кабины и выбрался на плоскость. Он чуть не упал на влажном от росы крыле, все же удержался. Он увидел запрокинутое бледное лицо летчицы и стиснутые губы.

– Оля! Очнись, Оля! – Коган стал трясти за плечо женщину, но она не подавала признаков жизни.

Расстегнув летный шлемофон, он стащил его с головы Ольги, стал похлопывать ее по щекам, гладить по волосам, а потом, расстегнув верхнюю часть комбинезона, нашел пальцами на шее пульс.

Он был, но только слабый, почти нитевидный. Однако женщина была жива. Снова мучения с застежками ремней, а потом Коган стал вытягивать раненую из кабины. Восхищаться прекрасными формами женщины со стороны – дело, конечно, приятное. Но снять такую женщину с самолета и уложить на землю, да еще не навредив ей, непросто. Коган попытался приподнять ее тело, перевалить через борт открытой кабины, но Ольга вдруг страшно застонала и открыла глаза.

– Нет, не надо! – застонала она, вцепившись в руку Когана.

И тут он увидел на ее пальцах кровь. Молодая женщина дышала прерывисто, она с хрипом пыталась что-то прошептать. Коган попытался снова вытащить ее из кабины, начал уговаривать потерпеть, но Ольга вцепилась в его руку. Оперативник увидел женские глаза так близко, в них было столько мольбы и боли, что он оставил свои попытки вытащить ее из самолета. И раненая летчица сразу успокоилась. Наверное, ей только это и было нужно. Ольга отпустила рукав куртки Бориса и посмотрела ему в глаза.

В женских глазах было столько страдания, но не физического, а душевного. Она понимала, что умирает, умирает вдали от дома, от своих подруг. И она стала шептать, прикоснувшись окровавленными пальцами к щеке Когана.

– Товарищ майор, вы мне пообещайте, пообещай мне, Боря, что семью мою найдешь и расскажешь все… – И тут ее голос окреп, и летчица заговорила громче, горячее, как будто собрала в себе остатки сил для этого: – Нет, ты только не говори, что я в лесу… в тылу врага… Пусть не знают… Пусть верят, что без вести пропала, надеются…

– Ты что, Оля? – улыбнулся Коган, сжав пальцы молодой женщины и прижимая их то к своей щеке, то к своим губам.

 – Что ты, глупенькая! Я тебя вытащу, отнесу к людям…

– Нет, не надо… – прошептала женщина и чуть качнула головой.

– Почему это не надо, – стал горячо возражать Коган, – тут в деревнях такие старушки есть, что любого хворого травами поднимут, а уж…

– Не надо говорить, что без вести, – тихо уточнила Ольга. – Они же жить должны, а не страдать до конца века.