Когда мы приземлились, водитель моего отца уже ждал нас, он с завидным мастерством провез нас по извилистым дорогам и густонаселенным кварталам города.

Я родился в Колумбии, но всю жизнь учился за границей. Я проводил больше времени в коридорах школ-интернатов, чем дома, и лишь дважды посетил родные места с тех пор, когда в прошлом году у моего отца обнаружили рак.

Первый раз — после того, как врачи поставили диагноз. Второй раз — прямо перед моей поездкой на день рождения в Майами, когда он вызвал меня и отчитал за то, что я не смог «поддержать семейное наследие», пока он умирал.

Если и был человек, который использовал бы свою болезнь, чтобы манипулировать другими людьми, заставляя их делать то, что хочет он, то это был Альберто Кастильо.

— Ксавьер, — голос Слоан пробился сквозь мои мысли. — Мы приехали.

Я моргнул, и пастельная дымка на улицах превратилась в сдвоенный сторожевый дом и полностью вооруженных сотрудников службы безопасности. За черными железными воротами возвышался знакомый белый особняк высотой в три этажа, увенчанный красной черепицей и решетчатыми окнами.

— Дом, милый дом, — в моих словах сквозил сарказм, но, когда мы вошли внутрь, меня начало мутить.

Дым многолетней давности словно прилип к стенам, от чего мне стало плохо.

Здесь умерла моя мать. Она сгорела заживо прямо на этом участке земли, и вместо переезда мой отец отстроил дом прямо на месте ее смерти.

Люди говорили, что он хотел быть ближе к ней, но я знал правду. Это был его способ наказать меня и убедиться, что я никогда не забуду, кто был настоящим злодеем в этом доме.

— Тебе не обязательно оставаться здесь, — сказал я Слоан. Ее чистый, свежий аромат донесся до меня, скрывая отголоски дыма. — Я с удовольствием забронирую для тебя номер в отеле Four Seasons."

"Слоан и раньше посещала этот дом в Боготе по работе, но под блеском и роскошью скрывалась тяжесть, окутывающая фундамент особняка. Вряд ли я один это чувствовал.

— Уже пытаешься меня выгнать? Это рекорд.

— В отеле тебе будет комфортнее. — Мы прошли мимо написанного маслом огромного портрета моего отца.

— Возможно. Но я предпочту остаться здесь, — Слоан смотрела прямо перед собой, ее шаг был целеустремленным, но в моей груди все равно разливалось тепло. Она была колючей, как кактус, напряженной, но при этом милой. Каким-то образом она делала даже самые худшие ситуации более терпимыми.

Однако тепло превратилось в лед, когда мы вошли в комнату моего отца.