Но девушка высунула руку и удержала его:

– Но вы сами промокли до нитки, милорд, – голос её звучал слабо и казался чужим. – Переоденьтесь.

– В этом вся Бланш! Прежде, чем подумать о себе, она думает о других, – Ален засмеялся, но смех получился странным, как у безумца.

– Переоденьтесь, я настаиваю, – прошептала она, закрывая глаза.

Ален не стал больше спорить и за несколько секунд содрал с себя мокрую одежду, надел сухие подштанники и склонился над Бланш:

– Я купался не дольше минуты, а вот сколько ты пробыла в воде, мне не известно, – сказал он, гладя ее по лбу и волосам, которые, высыхая, начали пушиться.

 – Позову слуг, не бойся, я вернусь скоро.

– Подождите! – она сделала попытку подняться, но Ален почти насильно затолкал её обратно под одеяло, успев заметить мелькнувшую обнаженную грудь – белую, высокую, маленькую, но такую соблазнительную в своей девической невинности. – Ваша рука… – Бланш волновалась все больше. – Вы исцелились, милорд! Ваша рука действует!

– А где браслет? – спросил он в свою очередь.

Бланш взглянула на правую руку – браслета и в самом деле не было.

– Чему же удивляться? – сказала девушка, сияя глазами. – Проклятье исчезло, болезнь побеждена, вот и браслет исчез. Теперь он не нужен. Но вы исцелились, милорд! Какое это счастье!"

"– Твоё счастье, – ответил граф, чувствуя необыкновенный прилив нежности, радости, облегчения – ничего подобного он раньше не испытывал. – Иначе как бы я вытащил тебя? С чего это ты вздумала купаться посреди зимы, безумная Бланш?

Лицо ее, до этого осветившееся радостью, омрачилось, и Ален испугался, решив, что напомнил ей страшные минуты, когда она чуть не лишилась жизни.

Он поспешил утешить её:

– Сейчас тебе ничто не угрожает.

– Как страшно… – она заплакала.

Заплакала тихо, стесняясь слёз и отворачиваясь, чтобы он не увидел их.

Ален принялся шептать ей слова утешения, и приникал к лежавшей на постели девушке всё теснее и теснее, но Бланш сама судорожно обхватила его за шею, прижалась щекой к щеке, содрогаясь от рыданий, которые напрасно пыталась сдержать.

– Умирать очень страшно, – шептала она.

Одеяло соскользнуло, плед распахнулся, и простыня – последняя преграда – упала на постель.

Граф почувствовал, как девичьи груди скользнули по его груди, а на плечо закапали слезы – настоящие, обжигающе горячие. И этот миг решил все. Ален понял, что больше просто не может находиться вдали он неё. Она нужна ему, как воздух, как чистая вода, которую пьёшь. В его руках она вздрагивала, и от этого его самого пронзала сладкая дрожь.

– Бланш… – прошептал он хрипло, и она сразу отпустила его, ахнула и юркнула под одеяло, натягивая простынь до самого горла.