Эмоции бьют фонтаном и рвут на части.

Так хочется кому-то обо всем рассказать, поделиться чувствами. Но я лишь натягиваю улыбку на лицо как профессиональная актриса и, пытаясь как-то унять раздирающую меня истерику, зло раскидываю тарелки на праздничный стол топорными движениями. Мышцы забились, обходить стол тяжко, а тело бьет тряска.

— У тебя все хорошо, Николь? Ты спустилась в совсем другом настроении.

Не замечаю, как Гордей берет мою ладонь, раскрывает ее. Вырывать руку кажется мне невежливо, и я позволяю ему вглядываться в замысловатые линии.

— Это так заметно?"

"Вдох-выдох. Странные ощущения от его прикосновений. Они не выходят за рамки, но отчего-то немею и веду себя несколько заторможенно.

— Видишь эту линию? — чертит он указательным пальцем по коже. Щекотно. И я хихикаю. — Это линия любви. Она у тебя четко выраженная. Хотя в начале, вот здесь, вижу надломы и прерывания. Но потом все прекращается.

Закатываю глаза.

— Рудковский, ты всем женщинам такое говоришь? — замечаю в своем тоне некие нотки флирта. Не понимаю, откуда они берутся. И если говорить честно, на всю эту… хиромантию и правда ведешься.

— Нет, Светлячок, — понижает голос и еще теснее становится. Взглядом мечусь справа налево, боясь посмотреть Гордею в глаза, — мне просто хотелось чуть тебя отвлечь. Видишь, ты уже и думать забыла о неприятностях. У тебя что-то случилось? — участливо спрашивает.

Теряюсь и пожимаю плечами.

— Не хочу сейчас об этом. Новый год, Гордей! Давай праздновать! — нелюбезно говорю.

От предложения голос мой дрожит, я сама не своя. Это первый раз, когда я хочу, чтобы куранты побыстрее пробили полночь и наступил новый год.

Рудковский отходит от стола, и от меня соответственно. Замечаю, что посуда стучит друг об друга, когда сервирую.

— Это твои? — поворачивает ко мне книгу, на обложке которой мой псевдоним — Никки Кристмас.

Киваю, скрывая смущение.

— Серьезно? — брови Гордея летят вверх. Рудковский все внимание теперь уделил книжной полке.

Чувствую неловкость, когда он листает первую изданную книгу про бельчонка Торри и его маму, которую он потерял.

— Я знал, что ты пишешь детские истории, но никто и слова не сказал, что их можно купить.

А Тигран, интересно, знает? Он вообще что-то знает обо мне, кроме того, что я как бы его жена?

— Муж гордится, наверное, — чуть тише добавляет.

Лицо окатывает ледяной волной, когда горло распирает от застрявшего огненного кома.

— Сомневаюсь, что он вообще знает, — шепчу свой ответ.

Неудачно ставлю бокал, тот заваливается и краем ударяется о тарелку. Крупные осколки отражают радужные блики, а я смотрю на все это великолепие и хочется плакать.

Говорят, разбитая посуда на счастье. Но я уже не знаю, чему верить.