Ольга выхватила ключи, уронила в снег, нагнулась и стала искать.

— Как ты мог, турецкая твоя морда, подвал не запереть? — слышалось совсем рядом. — Она там и пристроилась, пакость эта! Да еще с сосунками! И у этого, из милиции, никакого вооружения нету, чтобы пристрелить! Значит, удавишь и к ящикам оттащишь, слышишь, Хакимка? А сосунков утром подберешь.

— Да вэдь они нэ мэшают! — жалобно отвечал второй голос. — Нэ могу я собак давыть! И дэти у нее малые!

— Ничего не знаю! Сам допустил, сам и дави теперь!

Ольга нашла ключи, отперла, толкнула дверь, и они все как-то моментально протолкались внутрь.

Дверь закрывалась очень медленно, и все вместе они ринулись к лифту, словно на самом деле боялись Валентину Петровну, словно она на самом деле могла их остановить и силой отобрать у них щенков и убить собаку!

— Может, ты мне объяснишь, что случилось? — спросила Ольга, когда они наконец ввалились в квартиру. Спросила, но дожидаться ответа не стала.

Она бережно вытащила из-за пазухи щенка, сунула Хохлову в руки и велела подержать. Собака, на свету оказавшаяся еще более лохматой, свалявшейся и светло-коричневой масти, волновалась и рычала, и Ольга сказала, чтобы Хохлов дал ей понюхать щенка, пока найдется какое-нибудь старое одеяло.

За пазухой его куртки происходило движение, возня и слышался писк.

— Видала? — спросил Хохлов и сунул собаке под нос щенка. — А ты идти не хотела. Оль! — крикнул он в глубину квартиры. — Ты особенно не суетись, я их к себе заберу!

Ольга показалась в коридоре с одеялом в руках.

— Всех?! — ужаснулась она и расстелила одеяло. — Иди, собака! Иди, ложись! Мить, как ты думаешь, она хочет есть? У меня есть щи. С мясом.

— Конечно, хочет, — Хохлов присел и вывалил из-за пазухи оставшихся щенков.

Они были здоровенные, в мать, лобастые и похожие на медвежат. — Она же кормящая! Все кормящие постоянно хотят есть.

— Откуда ты знаешь? Или ты тоже был кормящей матерью?

Собака подошла, посмотрела на своих детей, которые копошились и попискивали на одеяле, а потом на Хохлова.

У нее была замученная морда, а выражение глаз точь-в-точь как у Ольги, когда она рассказывала о том, что Димона арестовали.

— Навязались все на мою шею, — сказал Хохлов в сердцах. — А у меня, между прочим, друга убили и денег украли целый мешок.

Давай ложись, мамаша! Куда я вас всех теперь дену?

— Да, — согласилась Ольга у него за плечом. — Куда ты их всех денешь?..

Она постелила на пол газету, а на нее поставила миску, очень большую миску молока, наверное, целый литр.

Собака посмотрела на молоко и опять перевела взгляд на Хохлова.

— Ты ее смущаешь, — сказала Ольга. — Она стесняется есть при посторонних.

— Ешь, — велел Хохлов. — Ешь, не ломайся.

Собака подошла к миске, понюхала и еще постояла в нерешительности.