Остальные – в машину. – Алексей сел за руль, дождался, пока оперативники займут места, и тронулся.

– Завидую нашим красноармейцам, – проговорил Газарян. – Оба все понимают, а мы – ни хрена. Что ты задумал, командир?

– Импровизирую, – пробормотал Алексей. – Помолчите, товарищи дорогие.

Он свернул направо. Машину затрясло. Переулок упирался в балку, через которую был перекинут утлый пешеходный мостик. «Газик» шел вдоль нее, переваливался по кочкам, давил бурьян. Залаяла собака на задворках, стала кидаться на штакетник. Разогнула спину старенькая бабка, рвущая зелень с грядки, уставилась на армейскую машину пронзительным ведьмовским взглядом.

Вскоре «козлик» съехал с косогора и встал.

– К машине! – приказал Алексей. – И не высовываться, друзья мои.

Он первым вскарабкался на косогор, залег, раздвинул траву для улучшения обзора. Остальные падали рядом. Кажется, люди догадывались, что означают эти странные маневры.

С косогора околица была как на ладони. Участок фельдшера Криветко предстал с необычного ракурса. Горы мусора в бурьяне, покосившийся плетень. Просматривалась боковая стена овина, крыша из жердин, обмазанных глиной и сползающих почти до земли.

Хата фельдшера, дворовые постройки.

С косогора было видно, как у калитки курят бойцы. Зинченко посмотрел на часы, что-то бросил товарищу. Они подтянули ремни автоматов и побрели вдоль улицы. Иссякли семь минут.

– Кажется, я понимаю, зачем вы их там оставили, товарищ капитан, – пробормотал Греков. – Чтобы эта семейка не начала действовать раньше. Они наблюдают из окна за калиткой, видят бойцов. Вы по-прежнему считаете, что там что-то не в порядке? Мы вроде все обшарили.

– Погоди, – пробормотал Алексей. – Наберемся терпения.

Вскоре из дома вышел хозяин, повертел головой, спустился с крыльца, с праздным видом прогулялся до калитки, постоял там немного, высунул голову на улицу. Спина приподнялась и опустилась, что означало облегченный вздох. Он как-то приободрился, засеменил обратно к крыльцу, исчез в доме.

Через две минуты показалась девчонка. Она вышла из задней двери хозяйственной половины хаты, засеменила через пустырь, путаясь в полах юбки и прижимая к боку холщовый сверток. Девочка явно волновалась.

Было видно, как она от страха закусила губу.

Створки ворот были приоткрыты – явная демонстрация, что в овине никого нет. Девочка потянула на себя одну из них, быстро глянула по сторонам и просочилась внутрь.

Из хаты выглянул фельдшер. Он облизнул губы, пострелял глазами и спрятался.

– Что это значит? – спросил Тамбовцев."

"– А это значит, что в овине отлеживаются раненые бандиты, – отозвался Алексей. – Добивать их свои не стали, причин тому множество. Но и тащить на себе на базу было затруднительно.