— Можно быстрее? — нервозно говорю водителю, на что он ускоряется.

А когда мы подъезжаем, вижу несколько полицейских машин и самого Давида. Плачу таксисту и выбегаю навстречу мужчине. Он ловит меня на подходе и сжимает в объятиях.

— Где они? Где мои мальчики? — кручу головой по сторонам, по щекам текут слезы бессилия, внутри меня пустота.

— Ева! Послушай, — встряхивает меня Давид, заставляя взглянуть на себя. — Сейчас важно сохранять самообладание.

— Почему ты не смотрел за ними? — бью его кулаками по груди, не в силах вынести эту ношу.

Как же так? Почему именно мои близнецы?

— Я отошел на пару минут переговорить с врачом, — виновато отводит глаза.

Он хочет еще что-то сказать, но в этот момент нас окликает один из полицейских.

— Господин Горский! Можно вас на минуту?

— Говорите и мне, я — мать! — истерично кричу.

Руки мои дрожат, боюсь услышать нечто ужасное, ведь сердце мое не на месте. Мужчина дожидается кивка Давида и только потом говорит.

— По камерам видно, что детей увела молодая женщина в возрасте до тридцати. Смотрите, — протягивает нам планшет и показывает на экран. — Вы не узнаете ее? Дети не сопротивлялись, словно знают ее.

Мы с Горским впиваемся взглядами в видео, переглядываемся.

— Милана, — говорим одновременно.

— Это ваша знакомая? — вопросительно произносит мужчина, смотря на нас с Горским.

— Это моя сестра, — сиплю я, прикрывая пальцами горло.

— О, видимо, вам стоит ей позвонить, возможно… — полицейский не договаривает, так как Давид перебивает его резкими словами.

— Милана — пациент данной клиники, так что дети в большой опасности, — напряженный голос наполнен злостью, руки сжаты в кулаки.

— Есть идеи, куда она могла увезти детей? — переводит взгляды с меня на Горского.

Я судорожно вспоминаю все места, где бы она могла быть, но мы не общались с ней последние годы, аккурат после моего отъезда и перестали, так что нынешнюю Милану я и вовсе не знаю. И не представляю, куда она могла пойти. Давид тоже качает головой. Впрочем, я и не удивлена. Судя по их отношениям, он о ней знает даже меньше меня.

— А ваши родители? Может, у них есть предположения? — снова спрашивает полицейский.

Осекаюсь, ведь отец в тюрьме, а мама… Разве она поможет? Смотрю на Давида, он хмурится, но берет телефон и набирает знакомый номер. Вот только после непродолжительного разговора возвращается злой, стискивает кулаки. По виду понимаю, что мать ничего не сказала. Что ж, видимо, придется пойти с тяжелой артиллерией. Набираю Стефанию и жду ответа на свой звонок.

— Я уже сказала Давиду, что ничего не знаю, не старайтесь! — отвечает мне, словно злобная фурия.