Маму не волнует ничего кроме репутации!

— Пусть он и настроен решительно развестись с Миланой, хотя это позор на наши головы, но сейчас он… Как бы это ни было прискорбно… С тобой… Ты же женщина, Ева, весьма привлекательная, между прочим. Соблазни его, ты же умеешь, — а вот в конце фразы она неуместно язвит, словно ее это задевает.

С горечью понимаю, что есть еще кое-что, что волнует даже больше, чем репутация. Собственная увядающая красота…

— Ты несешь полный бред, — после недолгой паузы отвечаю ей. — Ты бы хоть поинтересовалась, кого убил отец.

Сомнений в том, за что его арестовали, у меня нет. Что ж, этим всё и должно было закончиться.

— Он — не убийца, Ева, — настаивает мама на своем. — Пусть у Давида и Льва отношения натянутые, но Горский ради тебя раскошелится. Я знаю, у него есть деньги. А когда мальчики вступят в наследство, мы и вовсе будем купаться в роскоши. Так что адвоката уж мы сможем себе позволить. Плюс общественность…

Она продолжает говорить, витая в облаках. А потом я говорю то, отчего она замолкает:

— Твой муж убил отца Давида.

И наступает тишина.

— Ты что-то путаешь, — неуверенно произносит мама, из чего я делаю вывод, что если уж она этого не знала, то сомнения и подозрения у нее все эти годы были.

— Ты знала… — говорю с придыханием и подрываюсь с места, настолько это для меня шокирующее открытие. — Мама…

— Ты — Стоцкая, Ева, не забывай об этом, — предупреждающим тоном обращается ко мне Стефания, которую теперь язык не поворачивается назвать матерью.

— Дюран, вообще-то, — поправляю уже в который раз.

— Судя по твоим намерениям, недолго тебе ею оставаться, — хмыкает она.

— Обратно эту фамилию я не возьму, — говорю резко, не давая ей причин усомниться в своих словах.

— В твоих жилах течет наша кровь, Стоцкая ты, как бы ни отрицала этого, так что будь добра исполнить дочерний долг и…

Я не даю ей договорить, бросаю трубку.

Знаю, что бесполезно всё это обсуждать. Нужно просто отрезать заплесневелый ломоть и выкинуть его, больше не оглядываясь назад.

А после хлопает входная дверь. Оборачиваюсь и вижу Давида. Наши взгляды скрещиваются, мы смотрит друг на друга и молчим. Всё понятно и без слов.

Глава 32

С того дня у нас возникает перемирие. Пока натянутое, хрупкое, но перемирие. Нельзя сказать, что между нами та же близость, что и была раньше, но того напряжения больше нет. Мы просто не обсуждаем всю эту ситуацию. Опускаем. Обходим стороной. Делаем вид, что ее нет.

Наслаждаемся новой реальностью и играем с детьми, радуемся выстраданному счастью. Вот только наедине остаемся редко. Не сговариваясь стараемся сделать так, чтобы рядом кто-то был, чтобы заполнить тишину и паузы, чтобы замаскировать то, что так хочется спрятать.