Хромоногий завертел головой по сторонам, удивленный непривычной суматохой вокруг, а потом, видно, перепугавшись, неожиданно резво рванул с места – и куда только его хромота делась?

Вот только как раз в этот момент я пробегал мимо и, не успев среагировать, со всей дури врезался в мнимого больного, снеся его с ног. Но и сам не удержал равновесия и достаточно неудачно рухнул на него сверху, сильно ударившись.

Моя случайная жертва жалобно застонала, я сполз с его тела. Пальто, в которое был одет молодой человек, порвалось, и на брусчатку посыпались многочисленные маленькие бумажные свертки.

Один отлетел прямо ко мне, я протянул руку и приоткрыл его.

Семена. Крупные, в пленчатой темной кожуре.

- Я не хотел, - пробормотал молодой человек, - простите меня…

Теперь, приглядевшись, я узнал его по описанию Наума Натановича. Передо мной был один из его коллег – Александр, «инвалид детства». Именно с ним Абрамов обычно и проводил ревизию. Что же, теперь все понятно, обвести вокруг пальца старика для того, кто сумел обмануть призывную комиссию и много лет прикидываться инвалидом – раз плюнуть.

Я все-таки умудрился отыскать вора, пусть и весьма случайным образом.

Тяжелый топот сапог раздавался уже в непосредственной близости, причем со всех сторон. Бежать было некуда.

Можно было попытаться прорваться с боем, но я не хотел калечить наших солдат, да и все равно вряд ли сумел бы уйти – слишком много народу ко мне приближались. Я оказался в ловушке.

Что делать? Прыгнуть в Мойку? Все равно не уйти, достанут.

Поэтому все, что я сделал, это встал на ноги, поднял руки вверх и громко выкрикнул:

- Не стреляйте! Свои!

Первый же подбежавший красноармеец, не раздумывая, ткнул меня прикладом винтовки в лицо.

В глазах мгновенно помутилось, кровь хлынула на чистый, белый снег, но сознание я не потерял, лишь пошатнулся и выставил вперед руки, защищаясь от нового удара.

Но второй удар от подбежавшего с другой стороны солдата пришелся мне в затылок. И этого мне уже хватило.

Тьма.

Глава 19

Интерлюдия 2

Генрих фон Метерлинк страдал невыносимой головной болью. Казалось, череп в следующую секунду разорвется на куски. Ломило затылок, неистово стучало в висках. И главное, к этому нельзя было привыкнуть.

Все началось с того страшного ранения, в котором Генрих лишился левого глаза, и не бывало дня, чтобы боль не давала о себе знать. И хотя врачи, периодически осматривавшие капитана, говорили, что боль со временем исчезнет, Метерлинк уже понял, что они ошибаются. Несмотря на то, что все прочие раны заживали на нем, как на собаке, головная боль, казалось, с каждым разом становилась все сильнее. Последствия удара ножом. Чертов танкист! Его работа…

В остальном же, капитану особо не в чем было жаловаться на жизнь.