Он пробуждает окружающих демонстрировать не просто какие-то низменные качества, а выставлять на обозрение истинное лицо без прикрас. Он не просто смеется, а заражает других своим безрассудством. Он ломает незыблемое, обнуляет достижения и обесценивает чужие цели, заменяя их новыми. И это — ты, Даниил.

— Я?..

— Почему ты удивляешься? Мне кажется, ты уже давно понял, что с тобой что-то не так.

— Я думал, это следствие влияния Фортуны.

— Все наоборот. Ты стал джокером не из-за ее благословения. Это она благословила тебя потому, что ты — джокер.

Я задумчиво потер щеку.

— Ну не знаю… Может быть.

Я пошел было дальше, но Оракул коснулся моей руки, чтобы я остановился. И, приблизившись, уставился в упор, глаза в глаза.

В одно мгновение нелепое одеяние, щуплое тело юнца и смешная наивность божества, неприспособленного к жизни во плоти — все это перестало иметь значение. Исчезло. Растаяло. Так же, как и очертания города вокруг.

Я видел перед собой белые глаза вечности. От прикосновения энергии Оракула у меня в груди стало холодно, а по коже пошли мурашки.

Мы будто очутились где-то на краю мира, между землей и бесконечным звездным небом.

— Я не должен говорить тебе этого, — сказал Оракул. И хотя голос его звучал очень тихо, я отчетливо слышал каждый звук, как если бы он исходил изнутри моей головы. — Точно так же, как ты не должен был входить в тот дом, чтобы достать для меня одежду. Но ты вошел. И я скажу. Тот, кто действительно заслуживает того, чтобы за него умереть, сам об этом никогда не попросит. Путь всегда определяет идущий. Нет ничего постыдного в том, чтобы вместо всеобщего блага тех, кто попросит твоей смерти, выбрать жизнь. Безропотно на жертвенный алтарь поднимаются только бессловесные твари и мученики. Ты — не мученик. И не жертвенная корова. Ты — джокер. Помни об этом.

Он отпустил мою руку и отвернулся.

Теплое дыхание летней ночи снова коснулось моего лица, голова слегка закружилась.

— Вот блин, — выдохнул я. — Умеешь ты, однако, быть пафосным. Аж мурашки по спине.

— А у меня как раз больше никаких мурашек по коже, — беззаботно отозвался Оракул, двинувшись дальше. — Ты был прав — хорошее мытье помогает.

— Еще есть научись нормально, и тебе вообще понравится, — усмехнулся я, пытаясь прийти в себя после услышанного. Что он вообще хотел этим сказать?

Я покосился на бредущего рядом со мной Оракула.

И ведь спрашивать бесполезно. Все равно не скажет больше, чем сам захотел. Вот любит же он нагнать мутной пурги, а ты потом думай.

Остается только попробовать спросить про кое-что другое. Или, скорее, про кое-кого.

Не сговариваясь, мы свернули с освещенной улицы в узкий переулок, ведущий к маленькому садику с колодцем. Сладкий запах цветущей сирени здесь был гуще, а тишина — почти абсолютной.