— Поможешь?

Вдруг она заговорила быстро и невнятно.

— Ты же знаешь… Как я могу… У меня ребенок… муж… это нечестно.

— Не можешь?"

"— Ну, Мишенька. Не нужно. Ничего этого не нужно. Оглянись, поживи здесь, приглядись. Не сердись на меня, Мишенька… Подумай и не сердись. Жалко тебя, ужасно жалко.

Она встала и оглянулась. Он не смотрел в ее сторону. Тогда она быстро пожала ему руку и ушла, не оглядываясь и ускоряя шаг.

Печерский вынул портсигар и несколько раз щелкнул зажигалкой. Вспыхивал огонек, он не замечал его, гасил и опять зажигал. Наконец он закурил и затянулся. — «Моя — конечно моя», наконец решил Печерский, встал и увидел, что человек, сидевший на скамье в стороне, тоже встал. Только тогда Печерский заметил и вдруг вспомнил белый картуз. И сразу вдруг потянуло в Париж, в свое кафе, в свой отель, к мосье Бернару и гарсону Габриэлю.

— Узнаете? — спросил неизвестный.

— Что?.. — отодвигаясь и сразу слабея сказал Печерский.

— Два месяца назад в Париже. Помните — Мамонова, кавказский духан на Пигале.

— Александров! — задыхаясь прошептал Печерский.

— Да. А вы — поручик Печерский? Я вас узнал… Подошел, чтобы проверить. Оказывается — вы.

— Кстати, о нашем разговоре в Казбеке, — припоминая, сказал Печерский. — Что же вы, наконец, решились?

— Да. Я решил, — просто ответил Александров.

X

Митин провел четырнадцать часов в вагоне. Ночью были две пересадки. Поезда были товарно-пассажирские, местного сообщения. Два часа он дремал, затем уступил место молочнице, а сам ушел на площадку. Однако, в Москве, на вокзале, он был свеж и бодр, гораздо бодрее, чем три дня назад, когда оставлял Москву. Это произошло потому, что он провел двое суток в лесу, в болотах у большой полноводной реки. В эти два дня он сделал тридцать верст пешком и восемьдесят верхом на донском, тощем и злом иноходце. Он проваливался в ямы, ломал сапогами тростники, давил сочные, широкие, как клинки сабель, болотные стебли. Все на нем пропахло сырым, освежающим запахом этих трав и камыша и болотной птицы. На другом берегу реки пахло стружками, тесаными бревнами и лесом. Полчаса Митин лежал на бугре и смотрел в реку. Вода шла тяжелая, как металл, местами гладкая, как студень. Вода неслась на юг с ровной, неубывающей силой. Позади, за спиной Митина, разнообразно тихо и звонко стучали топоры владимирских плотников и, вздыхая шипели пилы. Он посмотрел в реку и с удовольствием прочитал вслух:

— На берегу пустынных волнСтоял он…Затем посмотрел назад. Свежие срубы, клетки бараков и кубы заготовленного леса развернулись вправо и влево по берегам. Жалостно надрываясь, свистел паровозик узкоколейки.

— Здесь будет город заложен…прочитал Митин, глубоко вздохнул и почувствовал, что запах тесаного леса и стружек опьяняет его как старый мед.